Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова

Олег вздохнул и позвал:

– Птиц, а Птиц…

Говорить подобным образом казалось несколько диковато. Он никогда не понимал этих «муси-пуси» с животными. Стоило хотя бы во двор спуститься и на собачников взглянуть, как физиономию перекашивало, особенно от теток со шпицами и прочей мелкой пакостной дрянью. Овчарки хотя бы действительно умные собаки, в отличие от этих сумочных живых игрушек.

Ворон удосужился обернуться, и выражение его… клюва… морды… (как правильно называется та часть головы, где у птиц расположены глаза, Олег не знал) стало каким-то заинтересованным.

– Не обижайся на меня, ладно?

Ворон снова отвернулся, а Олег, обозвав себя идиотом, поплелся на кухню: ему тоже хотелось есть, и, в отличие от черного приобретения, никакая сердобольная соседка не собиралась подкармливать его свежеприготовленным мясом – только «Доширак», только хард-рок.

* * *

– Птицу вольную в клетку сажать – дело последнее.

Олег вздрогнул и проснулся. Ворон смотрел пристально, пожалуй, даже слишком.

– Карр, – раздалось, как показалось, у самого уха; в темноте блеснул темно-синий глаз и послышалось хлопанье крыльев. Олег дотянулся до ночника, и только когда включил свет, с облегчением перевел дух.

Сколько помнил, всегда терпеть не мог свою кровать – с того самого дня, когда родители подарили ее на то ли седьмой, то ли одиннадцатый день рождения. Слишком широкая для одного, длиннющая и громоздкая (заправлять ее каждый раз было мучением). Вдобавок не имеющий изножья монстр обладал высокой головной стенкой. Та сделана была из двух деревянных штырей по бокам со встроенными в них поперечными железными прутьями. Вот верхний из таких прутьев и использовал ворон в качестве насеста. Как он выбрался из тщательно закрытой клетки – черт его знает.

– Летать хочу, – произнес Птиц слегка хрипловато. – Отпусти на волю.

Олег, в общем-то, и не удивился. Вороны человеческой речи подражали; правда, никто и никогда не упоминал, чтобы птицы умели грамотно строить фразы.

– У тебя крыло подбито, куда ты с таким полетишь? Вниз головой разве только, – ответил Олег зевнул и растянулся на кровати. Часы показывали три ночи и вставать совершенно не хотелось. – К тому же не летаете вы ночами.

– Оно не болит почти. Ночь – самое мое время, пусти.

– Ты ж не сова!

Ворон ехидно покашлял, изображая смех.

– Окно сам закроешь, – буркнул Олег, отворачиваясь к стене. Он наконец понял, что этот разговор с Птицем – всего-навсего продолжение сна.

С утра окно было закрытым, клетка – пуста, а ворон требовательно каркал из кухни. Вот и думай теперь, где правда, а где игры подсознания и воображения.

– Птиц, не ори, Янгу Яновну разбудишь, у нее как раз кухня за этой стенкой. Есть будешь?

– Крр, – ворон склонил голову и слетел на пол, по-хозяйски поглядывая на холодильник.

Однако лезть в пышущую холодом штуковину не стал, придвинулся вплотную к ноге Олега и обозревал немногочисленные продукты. Есть, собственно, было нечего.

– Может, сардельку? – Олег надорвал целлофан и помахал перед клювом птицы. Ворон оскорбленно каркнул – видимо, толстый и розовый продукт колбасной фабрики напомнил ему что-то неприличное – и ретировался на подоконник, с немой тоской обозревая двор с высоты шестнадцатого этажа.

Олег, демонстративно вздохнув, принялся кромсать сардельку.

– Ну и зря. Хотя… – он задумался. – Вряд ли там есть мясо. Сплошной глюканат, то есть… глутамат натрия и соя.

От вчерашнего ступора не осталось и следа: с вороном хотелось говорить, и то, что тот отвечал, уже не казалось невероятным.

– Давай одно яйцо мне, а второе – тебе?

– Давай, – отозвался Птиц надтреснутым, чуть хрипловатым голосом.

Олег аккуратно, чтобы не укатилось, положил небольшое (второй категории) яичко на столешницу. Ворон припрыгал на стол и, зажав его в лапе, принялся аккуратно подцеплять скорлупу клювом.

– А от яблока не откажешься?

– Не откажусь.

Так и стали жить. Причем клетку ворон использовал сугубо как отхожее место, не более. Облюбовал подоконник, угол книжного шкафа и стол. За Олегом ходил, будто хвостик, и несколько раз садился на плечо, вызывая шипение и дерганье. Терпеть пропарывающие футболку когти на своем плече Олег не собирался.

Утро начиналось с «карр», разносящегося по всей квартире с кухни. В отличие от ворон, которые постоянно «паслись» на помойках, Птиц придерживался так называемого здорового питания: ел только натуральные продукты. Днем обычно отмалчивался, зато к вечеру становился чрезвычайно говорлив. Ночи он неизменно проводил, сидя на спинке кровати, и Олег уже не пугался, просыпаясь от хлопанья крыльев или тихого ворчания.

– Тебе необходимо поскорее вспомнить, кто ты есть, – сказал ворон однажды перед сном.

– Можно подумать, я не знаю, – отозвался Олег, роясь в телефоне.

– Ну курлык тогда, – отозвался ворон, что в его повседневной речи заменяло фырканье.

А потом началась какая-то чертовщина. Мало было Олегу разумной говорящей птицы, он еще и нечто непонятное видеть стал. Раз, проходя знакомой дорогой к институту мимо заброшенного дома, он едва не подпрыгнул, когда очень явственно почувствовал чей-то пронзительный взгляд в спину. Обернулся и чуть не заорал. Между двух косо прибитых досок, загораживающих окно, горели огромные глаза непонятного цвета: то ли малиново-бурые, то ли изумрудно-рыжие или перламутрово-голубые.

Как добежал до института, Олег не помнил. Казалось бы, только у метро стоял, а через секунду чуть лбом в стеклянную дверь не уперся. Когда корочку студента вахтерше показывал, вид имел такой шальной, что бабка аж перекрестилась. Уже руку занесла, чтобы и его окрестить, да так и опустила, уж больно недобро Олег на нее посмотрел.

Разумеется, он не отказывал другим в религиозных предпочтениях. Пусть верят хоть в Магомета, хоть в Иисуса, хоть в Будду или в зеленых человечков из космоса… Но вот на подобные поползновения на его, Олега, свободу воли и совести, в том числе и возможность не выбирать направлений коленопреклонения, он всегда давал отпор.

– Антихрист, – сплюнула бабка.

– Атеист, – отозвался Олег, хотя именно атеистом по сути и не являлся.

Просто за этим понятием было легче скрывать свою абсолютную уверенность в том, что настоящее положение вещей гораздо более глубоко, нежели сказочки про рай для праведных и ад для грешников.

– Трипетов!

Олег вздрогнул. Своей фамилии он не то что стыдился, но не любил: было в ней нечто, кажущееся ему неблагозвучным. А уж когда к нему обращались в подобном тоне…

– Да, Кира Игоревна?

Худая, будто жердь, с висящими паклей обесцвеченными волосами замдеканша терпеть его не могла; впрочем, как и всех остальных студентов. Студенты в долгу не оставались, давно читая инициалы профессора слитно с