Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

Он щёлкает застёжками. Движения быстрые, выверенные, будто он делал это сотни раз. Берёт флакон с перекисью.

— Держись, — говорит он, и его голос на удивление ровный, почти отстранённый. — Сейчас будет больнее.

Прохладная прозрачная жидкость льётся на рану, тут же вызывая саднящую боль. Я вжимаюсь в столешницу, кусая губу до крови, чтобы не кричать. Шипящая белая пена выталкивает всё лишнее из раны. Алексей берёт йод. Смотрит на меня быстрым, оценивающим взглядом. И в нём нет ни капли жалости, только решимость сделать то, что необходимо.

Когда вата с йодом касается раны, я не могу сдержаться и громко шиплю. Слёзы сами наворачиваются на глаза от боли. И тут он совершает нечто, отчего у меня перехватывает дыхание. Он наклоняется и... тихо дует на обожжённую кожу. Тёплый поток воздуха смешивается со жжением. Этот жест такой неожиданный, такой... нежный. Таким был старый Лёха. Таким он был до того, как всё пошло прахом.

— Почти всё, — бормочет он, уже разматывая бинт, и в его голосе снова слышна привычная лёгкая насмешка, будто он стыдится этой секунды слабости.

Мужские пальцы уверенно фиксируют повязку. Слишком уверенно. Слишком профессионально.

— Ты когда научился перевязку делать? — вопрос вырывается сам, продираясь сквозь ком стеснения в горле.

Лёха отводит взгляд, встаёт и начинает убирать аптечку. Его лицо снова становится маской.

— В жизни бывает всякое, — отрубает он, и это звучит как закрытая дверь, как предупреждение, чтобы я не лезла куда не просят, даже не пыталась. — Пришлось научиться.

Он захлопывает аптечку, но... не уходит. Вместо этого он поворачивается к осколкам на полу. Открывает другой шкаф, достаёт совок и щётку. И начинает методично, с какой-то почти маниакальной тщательностью, выметать каждую, даже самую мелкую, стеклянную крошку.

Я сижу на столе, как наказанный ребёнок, и не могу оторвать от него глаз. Он работает молча, его спина напряжена. Потом он убирает щётку и достаёт швабру. Наполняет ведро водой, мочит текстильную насадку и моет пол. Моет так старательно, будто от этого зависит чья-то жизнь.

Наблюдая за всеми этими движениями, я понимаю, что это не просто уборка. Это ритуал. Это потребность навести порядок там, где его нарушили. В доме. В жизни. Во себе.

Может от этого такая любовь к белому цвету. Мдааа, Вольский, похоже, внутри тебя много всякого похоронено. Тянет тебя это сильно. Жить мешает.

Таким молчаливым, сосредоточенным, одержимым чистотой я его никогда не видела. Прежний Лёха Мухин, в тот период, когда мы с ним познакомились, жил в творческом хаосе, и ему было плевать на разбитые стаканы. Кто ты сейчас, Алексей Вольский? И почему, глядя на то, как ты вытираешь мокрый пол, я чувствую не злорадство, а щемящую, непонятную тоску?

Он заканчивает. Ставит швабру на место, моет и вытирает насухо руки. В кухне воцаряется стерильная, звенящая тишина. И вот тогда он поворачивается ко мне.

Не чтобы уйти. Не чтобы что-то сказать. Он просто поворачивается и замирает, упираясь в меня взглядом. Долгим, тяжёлым, безмолвным взглядом, в котором нет ни раздражения, ни насмешки, ни отстранённости. Это взгляд, который видит насквозь. Который сдирает с меня все защитные слои и читает самые потаённые мысли, все мои страхи и даже эту дурацкую тоску.

Я сижу, не в силах пошевелиться, парализованная этим взглядом. И по моей коже, от кончиков пальцев на ногах до затылка, медленно, неумолимо, ползут мурашки. Предвестники бури. Признаки опасности. Или чего-то другого, о чём я боюсь даже подумать.

А он всё смотрит. И я понимаю, что внутри него сейчас происходит настоящая борьба, результат которой я увижу в самое ближайшее время. Что-то начнётся. Точно произойдёт.

глава 10

Ставлю швабру на место, тщательно мою руки с мылом и вытираю их насухо. Спиной чувствую, как Дашка сверлит меня взглядом. Оборачиваюсь. Точно, сидит на столешнице и не отводит глаз. Какая же она упрямая. Всё такая же.

Смотрю в её упрямые, полные немого вызова глаза, я снова чувствую тот самый будоражащий разряд тока. Тот самый, что сводил меня с ума пять лет назад. Та же жара разливается по венам, то же бессильное желание сломать её сопротивление и снова увидеть, как она тает в моих руках. Пять лет. Целых пять лет я не мог подступиться. Не после того, как она ушла. Не после того, во что я сам себя втянул, думая, что всё контролирую. Идиот.

— Можно я уже пойду? — почему-то спрашивает она, а не просто ставит меня в известность.

— Я тебя не держу, — отвечаю я и слышу, как голос срывается на хрипоту.

Ты думаешь, что сможешь растопить это сердце? Да она будет ненавидеть меня вечность. Может, так даже правильнее?

— Извини... за стакан. И... за то, что тебе пришлось меня бинтовать, — она пытается соскочить со стола, и я инстинктивно подаю ей руку.

— Даш, стаканов у меня много, не парься. Только постарайся больше не ходить по осколкам, если что-то разобьёшь, хорошо? — хочется вывести её хоть на какую-нибудь эмоцию, чтобы увидеть в ней жизнь, чтобы она не пряталась за мнимым спокойствием, чтобы высказалась, даже накричала, спустила пары, мне так легче будет, но кто сказал, что будет так, как удобно мне?

Она соскальзывает со столешницы и оказывается так близко, что я чувствую её дыхание. Лёгкий запах её духов бьёт в голову как алкоголь. Внутри всё разгорается жарким пламенем. Рука, всё ещё держащая её локоть, сама по себе сжимается сильнее. Хочется дёрнуть её к себе. Сжать в объятиях. Хочется... Чёрт.

Резко отпускаю её локоть, будто обжёгся.

— Дойдёшь? — уточняю, хотя мысленно уже подхватываю её на руки и несу в спальню, прямо на свежие простыни.

Дашка кивает, и, не говоря больше ни слова, ковыляет к выходу из кухни.

— Стой, — не выдерживаю я, наливаю в стакан воды и протягиваю ей. — Бери. Чтобы не пришлось ночью снова бродить по тёмной кухне.

Она снова кивает и молча берёт стакан. Провожаю её до спальни, она бы и сама дошла, но мне безумно хочется быть рядом. Дарья присаживается на кровать, и я ставлю стакан на тумбочку рядом. Не могу уйти, не хочу, чего-то жду от неё, сам не знаю чего. Смотрю на неё. На опущенные ресницы, на прядь волос, которая выбивалась из её пучка. В груди что-то ноет и