Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

Комитеты начинали представлять собой ударные органы диктатуры правящих верхов РКП(б), которым удалось структурировать маргинальный слой населения; больше ленинцам не на кого было опереться в деревне. Иногда комбеды возглавляли или заменяли собой продовольственные комитеты; известно, например, что в Орловской губернии все волостные продовольственные комитеты, а равно и кооперативы, напрямую подчинялись комбедам. Наоборот, иногда продкомы рассматривали комитеты бедноты как собственные структуры и требовали подчинения своим комиссарам. Они выплачивали деятелям комитетов бедноты жалование или лишали их его — в зависимости от того, эффективно или безуспешно бедняцкие активисты преследовали мешочников и «кулаков». Комбеды вовсю старались оправдать доверие, объявляя «классовых врагов» спекулянтами и изымая их провизию и имущество[83].

Реквизиция стала важнейшим методом деятельности комитетов бедноты. В то же время хозяйственно-заготовительная работа комбедами велась из рук вон плохо. Отсутствовали структуры по учету, погрузке-разгрузке, складированию, транспортировке, охране, предохранению от порчи, распределению продовольствия. Разумеется, большинство крестьян всемерно сопротивлялось комбедовским притязаниям на обладание хлебом. Весьма показательно, что в июле 1918 г. крестьяне, получив известия о подготовке кампании по изъятию у них хлеба, на сходах принимали решения о выступлениях всем миром на Ярославль в целях поддержки антибольшевистского эсеровского восстания[84].

«Комбедовские» реквизиционные кампании маскировались лозунгом «справедливой борьбы со спекуляцией». А поскольку спекуляцией (мешочничеством) занималось большинство населения, то и комбеды получили возможность повсеместно насаждать свои порядки. Как представляется, при осуществлении «диктаторских» функций деятели комитетов уделяли наибольшее внимание искоренению массового мешочничества — как горожан, так и сельчан. Нельзя не согласиться со справедливым замечанием видного исследователя С. А. Павлюченкова, который утверждал: продовольственная политика Советской власти в 1918–1919 гг. оказалась не политикой государственного снабжения населения жизненно необходимыми товарами, а политикой разгрома свободной торговли. По мнению Павлюченкова, она была «своего рода экономическим тараном против политических противников»[85]. При этом место комитетов бедноты находилось на самом острие этого тарана. Наряду с переустройством власти, борьба с нелегальным рынком стала второй по значимости функцией комбедов. Они с радостью взялись ее осуществлять. Во-первых, за счет мешочников можно было хорошо поживиться. Во-вторых, среди «комбедовцев» распространилось такое мнение: крестьяне, лишенные возможности продать провизию нелегальным снабженцам, отдадут ее государству; значит, мешочническое движение надо разгромить. Альтернатива выглядела так: либо мешочники кормят народ — либо партия. Мешочники выступали конкурентами партии, и комбеды терпеть этого не могли.

Драконовские порядки на селе

Мешочническое движение в годы военного коммунизма представило основную форму торгово-рыночных отношений — нелегальных, поскольку экономические свободы были запрещены. Оно представило мощную социальную силу, постоянно срывавшую попытки большевиков установить хозяйственную блокаду деревни.

На собраниях активистов комбедов то и дело раздавалось в адрес мешочников: «…считать как контрреволюционеров», «арестовывать контрреволюционеров», «объявить врагами народа»[86]. На состоявшемся в начале ноября 1918 г. Первом съезде комитетов деревенской бедноты Северной области в докладе комиссара снабжения С. П. Воскова была поставлена перед комитетами первоочередная задача: «Запретить продажу хлеба частным торговцам, спекулянтам и мешочникам»[87]. Следуя предписаниям сверху и своим собственным решениям, союзы бедноты стали полицейскими органами в деревне. Они наделялись соответствующими функциями и полномочиями. Им надлежало устанавливать надзор за каждым приехавшим в деревню[88]. Подозрительного человека следовало обыскивать. При выявлении любого указания на причастность к мешочникам (например, при обнаружении «николаевских» денег, еще котировавшихся в деревне) виновника следовало предавать суду. Нелегальные снабженцы причислялись к политическим государственным преступникам; в изучаемое время различия между политическим и уголовным преступлениями не существовало.

Члены комбедов зорко следили за своими соседями и их гостями. «Общее собрание постановило: взять на учет хлеб, крупный и мелкий скот, а также граждан села Тростенца», — именно так формулировалось в протоколе общего собрания бедняков этого населенного пункта Новооскольского уезда Курской губернии[89]. Подобные по смыслу резолюции («взять на учет скот, а также граждан»!) часто принимались на собраниях членов комитетов бедноты. А поскольку сельские активисты не очень-то надеялись на «классовую принципиальность» неимущего населения и знали, что «комбедовцы» тоже мешочничают, то принимали решения такого типа: «Вести ожесточенную борьбу со всеми появившимися спекулянтами-мешочниками, а также следить друг за другом»[90].

Особо подчеркнем: «комбедовцы» не просто отнимали хлеб, а боролись с «нелегальщиной», со «спекуляцией». Их совесть была, по их представлениям, чиста, и это придавало им силы. Они выступали борцами за идею. В частности, председатель союза бедноты Чернянской волости Курской губернии Бобиченко требовал в сентябре 1918 г.: «Надо действовать решительно и не замедлять реквизицию хлеба, т. к. в противном случае весь хлеб пойдет на сторону — вы-везется мешочниками»[91]. Проводили такие распоряжения в жизнь те самые десяток-другой «активистов», которые выдвигались в каждой волости и составляли сплоченный коллектив. Они в отдельных случаях собственноручно проверяли карманы и поклажу подозрительных личностей, в других — доносили о появлении мешочников в комбед или в продовольственный комитет, при этом официально получая определенный процент от реквизированного имущества[92]. Уходить от контроля мешочникам и крестьянам-продавцам становилось все трудней. Под флагом борьбы со спекуляцией деятели комбедов терроризировали местное население. Например, страх на сельчан деревни Колодезь, расположенной на р. Оке в Московской губернии, наводил председатель местного комбеда. Его в деревне называли Никоном (полностью — Никанор Борисович) и характеризовали следующим образом: «Ведь Никон этот — зверь какой-то. Каждую неделю делает у нас обыски, караулит… его как чумы боятся, молока и то не продают»[93].

Комитеты бедноты брали под особый контроль традиционные места встреч мешочников — горожан и сельских владельцев продуктов. Своеобразными деревенскими товарными биржами в то время стали территории, расположенные поблизости от мельниц. Крестьяне прикреплялись к определенным мельницам и имели право изготавливать муку только по разрешениям комбедов. К каждому мельнику была приставлена «учетная комиссия». Для того чтобы по дороге сельчане не могли продать свои продукты ходокам, «активисты» регистрировали и сличали вес вывозимого из деревень и прибывавшего на мельницы зерна[94].

Широко применялись штрафные санкции. Штрафы для продавцов хлеба и для мешочников назначались произвольно и доходили от десятков до 1000 рублей. Нередко суммы были очень велики; хороший дом в деревне стоил в 1918 г. от силы 6 тыс. рублей[95]. Нетрудно догадаться, что разница в размерах штрафов определялась различиями в состоятельности провинившихся и, соответственно, степенью их приближенности к «эксплуататорам». Участников нелегального торга пытались стравить друг с другом. В некоторых районах принимались решения об изъятии обмененных мешочниками товаров и их «возвращении прежним владельцам»; достаточно было задержанному мешочнику донести в комитет на продавца хлеба — и он получал назад привезенные и проданные им вещи[96].