Петербург. Белая ночь и чёрный дым - Велес Богов

– У меня осталось на восемнадцать дней, Слава. Мы успеем. До Соснового Бора. А там… увидим.

Дима потушил сигарету, раздавив о бетонный пол.

– Ладно. Спор ни к чему. Цель на завтра – Сосновый Бор. Найдём Алису – отлично. Не найдём… будем думать. Сейчас – спать. Я первую вахту. Через три часа разбужу Славу.

Они устроились на полу, на разложенных куртках. Слава, несмотря на усталость, долго не мог уснуть. Он слушал звуки ночи снаружи: крик неизвестной птицы, шорох в траве, далёкий, едва уловимый гул – может, ветер, а может, что-то ещё.

Перед самым сном он услышал, как Маша, лежащая рядом, тихо говорит:

– Слава.

– А?

– Спасибо. За то, что пытаешься.

Он ничего не ответил. Просто повернулся на бок, чтобы она не видела, как у него наворачиваются на глаза слёзы – от усталости, от страха, от этой нелепой, дикой благодарности за то, что он просто «пытается».

Дима сидел у ворот, спиной к ним, и смотрел в щель на звёзды, которых в городе никогда не было видно. Теперь они сияли холодным, равнодушным светом. Как будто ничего не произошло.

Он думал о той собаке, что посмотрела ему в глаза. О том, что животные выживают, потому что не надеются. А они, люди, всё ещё надеялись. И эта надежда могла их убить.

Через три часа он разбудил Славу, передал ему нож и фонарь.

– Ничего не трогай, никуда не выходи. Просто слушай.

– А если…

– Если что-то будет – разбуди меня. Не геройствуй.

Слава кивнул, уселся на место Димы. Тот мгновенно провалился в сон, как убитый.

Ночь тянулась мучительно долго. Слава боролся со сном, щипая себя за руку. Он думал о сестре. О том, как она смеялась, когда он впервые упал с велосипеда. О том, как сказала: «Главное – не бойся падать. Бойся не встать».

Он боялся. Боялся, что они уже упали. И что сил встать – не осталось.

На рассвете его разбудил Дима. Первые лучи света пробивались сквозь щели в воротах.

– Всё спокойно. Собираемся. Сегодня решающий день.

Они выпили по глотку воды, съели по печенью. Маша сделала укол, её лицо было сосредоточенным, будто она готовилась к экзамену.

«Нива» снова выехала на трассу. Впереди, в утренней дымке, уже виднелись знакомые очертания – трубы ТЭЦ, корпуса заводов. Сосновый Бор. Город атомщиков. Город, где должна была быть Алиса.

Где должна была быть их надежда.

Дима прибавил газ. Машина, урча, понеслась навстречу дыму, который всё ещё поднимался где-то в глубине города, окрашивая небо в грязно-серый цвет.

Они не знали, что найдут. Но знали, что назад пути нет.

ГЛАВА 6. ТИХИЙ ГОРОД

Сосновый Бор встретил их пустынными улицами и странной, гнетущей тишиной. Город атомщиков выглядел как декорация после того, как съёмочная группа уехала. Ни машин, ни людей, ни даже привычных уже бродящих фигур. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты.

Дима притормозил на въезде, заглушил двигатель. Звук его стих, и на них накатила волна абсолютной тишины.

– Что-то не так, – тихо сказал он, глядя на пустые балконы, на незашторенные окна. – Слишком тихо. Даже для… этого.

– Может, эвакуировали? – предположил Слава. – Всё-таки АЭС рядом. Военные могли всех вывезти.

– Или всех забрали, – мрачно добавила Маша с заднего сиденья. Её лицо в свете утра было бледным, с синевой под глазами. – В принудительный карантин. Как в тех сообщениях по радио, которые мы ловили.

– Алисина квартира в старом районе, в десяти минутах езды, – Дима снова завёл «Ниву». – Проверим там. Но осторожно. Если эвакуация была, могли остаться патрули. А они вряд ли будут дружелюбными.

Они ехали по городу, нарушая мёртвую тишину рёвом мотора. Слава видел следы спешки: брошенная детская коляска у подъезда, распахнутая настежь дверь магазина, машина, врезавшаяся в рекламный щит. Но ни тел, ни крови. Как будто все просто… испарились.

– Жутко, – пробормотал Слава. – Как в фильмах про постапокалипсис.

– Только мы не крутые герои с дробовиками, – хмыкнул Дима. – А три школоты на раздолбанной «Ниве».

Алисина пятиэтажка стояла в глубине двора, заросшего сиренью и диким виноградом. Квартира на втором этаже. Дима припарковался за мусорными контейнерами, чтобы машина не была видна с улицы.

– План? – спросил Слава, сжимая в руке нож.

– Я и Маша – наверх. Ты – здесь, на стреме. Завёлся двигатель, ключи в замке. Если увидишь что-то – два коротких гудка. Мы выбегаем.

Слава хотел возразить, что пойдёт с ними, но Дима резко оборвал:

– Ты самый медленный из нас, Слав. Если придётся бежать – ты всех притормозишь. Твоя задача – чтобы машина была готова.

Унизительно, но справедливо. Слава кивнул, остался в машине, распахнув дверь, чтобы не хлопать ею в случае бегства.

Дима и Маша скрылись в подъезде. Минута. Две. Пять. Слава непрерывно смотрел по сторонам, прислушивался. Тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть.

На седьмой минуте он услышал шаги на лестнице. Не две пары – одну. Тяжёлую, неуверенную.

Из подъезда вышел Дима. Один. Лицо – каменное. В руках он нёс зелёную армейскую аптечку и потрёпанный блокнот.

– Где Маша? – выскочил из машины Слава.

– В квартире. Но…

Дима остановился, провёл рукой по лицу. В его глазах Слава увидел то, чего не видел никогда: растерянность. Настоящую, детскую растерянность.

– Её нет, Слав. Алисы нет. Квартира пустая. Но…

Он протянул блокнот.

Слава открыл его. На первой странице – крупный, знакомый почерк сестры.

«Слава. Если ты это читаешь – значит, добрался. И значит, я уже не там, где ты меня ждёшь».

Сердце упало. Он пробежал глазами дальше.

«Ситуация хуже, чем говорят по ТВ. Это не просто вирус. Это что-то… другое. Институт "Прогресс", тот, что рядом со станцией, – это источник. Там что-то вырвалось на свободу. Военные забрали всех медиков и персонал станции в зону карантина. Приказали не сопротивляться. Куда везут – не говорят. Направление – на северо-восток. Возможно, в сторону Лодейного Поля или дальше».

«Я спрятала в квартире кое-что для тебя. В морозилке, в пакете с пельменями – не смейся. Там инсулин. Четыре месяца запаса, разных типов. И тест-полоски. Знаю, что Маше нужно. И… кое-что ещё. В спальне, под половицей у окна. Не для тебя. Для общего выживания».

«Не