Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости - Вальтер Беньямин

графическое напряжение рекламы в письменную образность[35]. В основу экспериментов с письмом, предпринятых впоследствии дадаистами, был положен не конструктивный принцип, a точные нервные реакции литераторов, и потому они были гораздо менее долговечными, чем эксперимент Малларме, выросший изнутри его стиля. Но именно опыты дадаистов позволяют понять актуальность того, что отыскал Малларме – монадически, в своей наглухо закрытой каморке, в предустановленной гармонии со всеми ключевыми событиями наших дней в экономике, технике, общественной жизни. Реклама безжалостно вытаскивает письмо, нашедшее убежище в печатной книге, где оно вело автономное существование, на улицу и отдает его во власть жестокой гетерономии экономического хаоса. Такова суровая школа новой формы письма. Если столетия назад оно постепенно начало укладываться, из надписи на вертикальной плоскости стало рукописью, покоящейся на наклонной плоскости пюпитра, чтобы в конце концов улечься в книжной печати, то теперь оно вновь начинает так же медленно подниматься. Даже газета уже читается больше сверху вниз, нежели по горизонтали, a кино и реклама и вовсе подчиняют письмо диктатуре вертикали. И прежде чем современник сподобится раскрыть книгу, взор его уже застилает такая сплошная пелена из изменчивых, цветных, перебивающих друг друга литер, что ему теперь едва ли удастся проникнуть в тихую архаику книги. Буквы, эти стаи саранчи, уже сегодня заслоняющие жителям больших городов солнце так называемого духа, с каждым годом будут становиться всё плотнее. Иные требования деловой жизни ведут еще дальше. С картотекой приходит завоевание трехмерного письма, то есть поразительный контрапункт к трехмерности письма в его первоначальном облике рун или узелков. (И уже сегодня книга, согласно наставлениям современного научного способа производства, – это устаревший посредник между двумя картотечными системами. Ибо всё существенное находится в карточном ящике исследователя, написавшего ее, и ученый, который ее штудирует, встраивает ее в свою собственную картотеку.) Но очевидно, что развитие письма не будет до бесконечности привязано к властным притязаниям хаотического движения в науке и экономике, – напротив, настанет момент, когда количество перейдет в качество, и письмо, которое всё глубже проникает в графическую область своей новой эксцентричной образности, разом овладеет адекватным этой образности предметным содержанием. Поэты, которые в таком случае, как и испокон веков, станут в первую очередь мастерами письма, только тогда смогут участвовать в работе над этим образным письмом, когда они откроют для себя те области, где (без чрезмерного превознесения себя) осуществляется его конструирование: в статистических и технических диаграммах. Основав международное переменчивое письмо, они вернут себе авторитет в жизни народов и обретут такую роль, в сравнении с которой все надежды на обновление риторики окажутся допотопными мечтаниями.

Эти помещения сдаются

Глупцы – те, кто жалуется на упадок критики. Ведь время ее давно истекло. Суть критики – в верной дистанции. Она чувствовала себя как дома в мире, где всё определялось проспектами и где была еще возможность встать на какую-нибудь точку зрения. Между тем вещи стали слишком отягощать общество. «Непосредственность», «свободный взгляд» стали ложью, или же совершенно наивным выражением обыкновенной некомпетентности. Самый значимый сегодня меркантильный взгляд в сердцевину вещей называется рекламой. Она рушит свободное пространство созерцания и преподносит нам вещи на таком опасно близком расстоянии, что кажется, будто машина, вырастая до огромных размеров, приближается к нам с мерцающего киноэкрана. И как кино, в отличие от критического рассмотрения, не выставляет мебель и фасады в завершенных формах, a есть лишь их сенсационная, упрямая и резкая близость, так и подлинная реклама словно прокручивает вещи, и темп ее не уступает темпу хорошего фильма. Так наконец происходит прощание с «вещественностью» (Sachlichkeit), и, взирая на огромные картины на стенах домов, где у гигантов всегда под рукой «Хлородонт» и «Слейпнир»[36], оздоровленная сентиментальность становится по-американски свободна: так люди, которых уже ничто не тревожит и не трогает, в кино заново учатся плакать. Впрочем, для человека с улицы именно деньги суть то, что подобным образом приближает к нему вещи, позволяя войти с ними в зримый контакт. И оплаченный рецензент, манипулирующий картинами в галерее торговца, знает про них нечто если не лучшее, то более важное, чем любитель искусства, разглядывающий их в витрине. Ему передается тепло сюжета и пробуждает его чувства. Что, в конечном счете, дает рекламе такое преимущество по сравнению с критикой? Не то, о чем вещает красная электрическая надпись, – но огненная лужа, отражающая ее на асфальте.

Крупным планом

Читающий ребенок. – Берешь книжку в школьной библиотеке. В младших классах книги распределяют. Только изредка осмеливаешься высказать свои пожелания. Часто видишь, как книги, которых так ревностно жаждал, попадают в чужие руки. Наконец ты получал свое. На неделю ты целиком подпадал под власть текста, стихия его охватывала тебя мягко, вкрадчиво, неотвратимо, окружала вплотную, как снежная пелена. Ты вступал туда с безграничным доверием. Тишина книги, манившей всё дальше и дальше! Содержание было вовсе не так важно. Ибо ты читал ее еще в те времена, когда сам выдумывал для себя истории на ночь. Ребенок пытается найти их след, наполовину занесенный снегом. Читая, он зажимает уши; стол, на котором лежит его книга, слишком высок, рука постоянно придерживает страницу. Ему пока трудно разглядеть приключения героя за мельтешением букв, как трудно распознать человеческую фигуру и послание за завесой метели. Он дышит воздухом событий, и дыхание героев овевает его. Он гораздо ближе к персонажам, чем взрослый. Он неимоверно захвачен происходящим и сказанным, и когда встает из-за стола, целиком покрыт прочитанным, как снегом.

Газета

Опубликовано в журнале Der öffentliche Dienst в марте 1934 г.; перевод по изданию: GS II.2, 628–629.

В нашей словесности противоречия, которые в более счастливые времена шли друг другу на пользу, превратились в неразрешимые антиномии. Так что наука и беллетристика, критика и творчество, образование и политика оказались разорваны совершенно и хаотично. Ареной этой словесной сумятицы стала газета. Ее содержание, «материал», знает одну лишь форму организации – навязанную ему нетерпением читателя. Ведь нетерпение – это высший закон газетного читателя. И речь не только о нетерпении политика, ожидающего информацию, или спекулянта, которому нужны биржевые утечки, за ними тлеет нетерпение изгоя, верящего, будто и у него есть право выразить свои интересы. Ничто не привязывает читателя к своей газете так, как это изнурительное, изо дня в день требующее новой пищи нетерпение, что давно усвоили редакции, то и дело открывающие новые рубрики для его вопросов, мнений и протестов. Беспорядочное поглощение фактов сопровождается столь же беспорядочным поглощением читателей, которые тут же начинают ощущать себя произведенными в сотрудники. В этом, однако, скрывается диалектический момент: упадок словесности в этой прессе оказывается формулой ее возрождения в прессе преобразованной. Из-за того, что словесность за счет утраты глубины выигрывает в широте распространения, различение автора и читателя, сохраняемое прессой по привычке (хотя на деле уже ослабленное), в силу общественного запроса начинает растворяться. Читающий оказывается в любой момент готовым стать пишущим, то есть описывающим, a то и предписывающим. Как знающий свое дело – пусть даже не благодаря профессионализму, a скорее лишь благодаря занимаемой должности – он получает право на авторство. Труд сам берет слово. И его словесное представление оказывается частью компетенции, необходимой для выполнения трудовых задач. Литературные полномочия требуют уже не специальной, a политехнической подготовки, и тем самым становятся всеобщим достоянием. Короче говоря, это самое олитературивание жизненных условий оказывается способным уладить ставшие было неразрешимыми противоречия, тогда как арена безудержного унижения слова – та самая газета – местом, где готовится его спасение.

Размышления о радио

Рукопись, 1930–1931; опубликовано в GS II.3, 1506–1507.

Решающая ошибка этого учреждения – попытка увековечить в его деятельности принципиальную границу между работниками радио и публикой, что противоречит его техническим основам. Каждому ребенку ясно, что по своей сути радио предполагает возможность предоставить микрофон любому человеку по любому поводу; сделать общественность