Мельница-4 - Михаил Васильевич Шелест

Высоцкий смутился.

— Ну, понимаешь… Я вчера так расстроился из-за Любимова, что когда Слава позвонил вечером, после нашего с тобой разговора, и спросил про состояние мастера, я ему обрадованно и сказал… Кхм… Что ты его исцелил. Он ещё переспросил, де, как это «исцелил». Я и рассказал… Кхм. Прости. Я вчера сам не свой был.

— Пи*дец, — сказал я. — Началось в деревне утро. Вот тебе и операция прикрытия! Всё коту под хвост и глубже.

— Он не скажет никому! Зуб даю!

Высоцкий провёл ногтем большого пальца правой руки по губам.

— Нужен мне твой зуб! — небрежно-недовольно бросил я. — Ладно. Шила в мешке всё равно не утаить. Когда-нибудь, но уколет. Поговорим с твоим Станиславом Сергеевичем.

— Ну, а что порожняки гонять, когда ты из ноосферы можешь весь сценарий вытащить.

— Хорошо, что Зара уже ушла, — подумал я, — и не слышит про ноосферу.

— Про мои возможности никто ничего знать не должен, — сказал я, заглядывая Высоцкому в глаза. — Никто, Владимир Семёнович. От этого зависит моя жизнь.

— Так я… Случайно. Я себя не помнил от радости.

Я махнул рукой.

— И Говорухин… Он кремень мужик!

— Все вы… Кремень мужики. По горам лазаете, в проруби купаетесь, а ради красного словца не пожалеете… Твой Говорухин уже небось пол Москвы обзвонил, сообщив, что с Любимовым всё хорошо благодаря одному очень сильному целителю.

А потом я подумал-подумал и позвонил Ирине Юрьевне. Та тотчас приехала и привезла с собой молодого парня.

— Вот это будет целитель, — сказала она мне. — Нет худа без добра. Как раз он «звонил» и Фиделю Кастро, и Любимову. Операция прикрытия продолжается. Не ужели ты думал, что мы… Хм! Ладно! Он и сам думает, что может исцелять.

— А сценарий «Места встречи»?

— Передадим ему. Ты напишешь на листочке, а мы передадим. А он расскажет Говорухину. Тебя же слава не волнует? Тебе же за державу…

Она улыбнулась и не договорила фразу. Улыбнулся и я. Владимир Семёнович всё понял быстро.

— Ты же про наш сценарий, я надеюсь, Говорухину ничего не сказал? — спросил я его.

— Что я, совсем дурной, — буркнул Высоцкий. — О таких вещах говорят только после того, как всё сложится. И то… Мало ли? Сглаз — дело не хитрое.

— Вот и правильно. Поехали, Ирина Юрьевна.

И мы поехали в гостиницу.

— Про какой «наш сценарий» ты спрашивал Владимира?

— Хочу сценарий про «Гардемаринов» написать. Чтобы Высоцкий по нему Многосерийный телевизионный фильм снял. Детско-юношеский.

— Детско-юношеский? Интересно. Гардемарины — это же молодые морские офицеры, что в навигацких школах за границей обучались? При Петре Первом?

— У меня период правления царицы Елизаветы — его дочери. Тысяча семьсот сорок второй год…

Я вкратце пересказал сюжет первой серии кинокартины. Ирина Юрьевна, не перебивая, выслушала.

— Записывает разговор, — подумал я. — Вот и хорошо. Не придётся пересказывать Андропову.

— Очень интересно даже в кратком пересказе. И ты напишешь такой роман?

— Сценарий.

— Ну да…

— Напишу.

— Это оттуда? — спросила Ирина.

— Да, — сказал я. — Фильм аж восемьдесят седьмого года, но он нужен Высоцкому прямо сейчас.

— Заполняешь вакуум?

Я кивнул.

— Надо же ему чем-то заниматься после восьмидесятого года, когда его поэтический талант иссякнет.

— А он иссякнет? — удивилась Ирина.

— У всех, кто начал писать рано, иссякает. «До тридцати поэтом быть почетно, и срам кромешный — после тридцати»[1]. Скорее всего он перейдёт на прозу. Уже переходит. А где проза — там и сценарии, режиссура.

— Думаешь, из него получится режиссёр? — задумчиво произнесла Ирина.

— Почему нет? Он в Говорухинском фильме снимет несколько эпизодов. Станислав Сергеевич доверит, чтобы он попробовал себя. И Владимир Семёнович показал себя очень неплохо. Правда, как сказал Говорухин, слишком театрально. Мало крупных планов. Но из своего фильма отснятые Высоцким эпизоды не исключил. Так-то…

— Пишущую машинку и бумагу с копиркой я привезу. Сразу три экземпляра печатай. Машинка — «Ятрань». Электромеханическая. Справишься?

Я кивнул.

— Справлюсь. Была у меня такая в девяностом. Быстро печатает. Самое оно. Спасибо.

— Сколько тебе потребуется времени на сценарий?

— Около месяца.

— А твоё каратэ?

— Там Владимир Жлобинский. Базу он даст правильную. Так, что я могу здесь безболезненно задержаться на некоторое время.

— Не хочешь где-нибудь, хм, позаниматься? У Штурмина, например? Он сейчас тренирует во Дворце спорта «Труд», что на Цветном бульваре.

— Да-да, — подумал я. — Там они в семьдесят девятом году должны были создать Центральную школу каратэ, перетянув «одеяло на себя».

— Они назвали свой клуб «Центральная школа каратэ», — продолжила Ирина, — и объявили официальный набор. Пришло около трёхсот человек, но было отобрано только пятьдесят. Брали, в основном, боксёров-разрядников.

— Тьфу, млять, ничего не меняется, — подумал я еле сдерживая злобу. — Центровые, ёпта! Да и хрен с ними! Главное, что сейчас не они тренеров-инструкторов готовят. Боксёров они набрали! Придурки.

— Они, кстати, пытаются протолкнуть идею, что федерация каратэ, должна быть выделена из федерации борьбы и стать самостоятельной, — продолжила Ирина и посмотрела на меня. — Боевое самбо — это борьба, а каратэ — есть каратэ.

— Хрен им! — сказал я. — А не каратэ. Не нужна нам чужая культура! Обязательно пойду к ним позаниматься. Пусть докажут, что каратэ лучше боевого самбо. Молодец, что рассказала, Ирина Юрьевна. Спасибо огромное.

— Ты там поосторожнее. Не поубивай их.

— Надо больно! — фыркнул я. — Поотбиваю им руки-ноги, чтоб не совали куда не следует. Как Георгий Григорьевич показывал. А ему казаки Донские. Точки на руках и ногах. Стукнешь в такую и рука, или нога «отнимается» на время. Ни стоять, ни саблю держать. И это безо всякого каратэ!

— Ладно-ладно, — усмехнулась Ирина. — Не горячись. Сам-то ведь обучаешь других именно каратэ.

Я скривился.

— Это только основы. У них, у японцев, есть, что взять. Они — народ скрупулёзный. Дзен, то, сё… Концентрация-медитация… Схемы движения. То-есть, — ката ихние. Система, да… Но это только, как фундамент. Дальше у нас всё иначе будет. Похоже — да. Японцы уже столько стилей напридумывали, что тут захочешь, но