Отдел по борьбе с милицией 2 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

На минуту показалось, что участковый набросится на Леонида с кулаками, милиционер яростно двигал челюстью, лицо покрылось красными пятнами. С усилием пробормотал:

— Но изнасилование…

— А было ли оно? Спермы не обнаружено, а её и не найдём, если насильник надевал презерватив. Но когда женщина принуждается к соитию, у неё во влагалище сухо. Опытные насильники берут с собой смазку. Например — вазелин. Следов вазелина тоже нет. Ссадины? Их можно причинить любым предметом. Да хоть ножкой стула — для имитации сексуального воздействия на половые органы. Эксперт не может выяснить, ссадины прижизненные или нанесены немедленно после смерти.

— Ты обвиняешь меня, что я засунул жене ножку стула в п***ду, а потом её убил⁈

Вероятность драки приблизилась к абсолютной. Гончаренко не владел собой.

— У вас, старший лейтенант, имеется хилое алиби — находились на службе. Хилое, потому что спустя столько дней уже не установить ваше нахождение в каждый отрезок времени. Но у Тюркиной нет никакого алиби. И если подозревать вашу пару, как раз она тянет на первый номер.

— Полина убила Нину⁈ Лучшую подругу?

— Тем самым обеспечила себе жилплощадь и официального отца для ребёнка. Логика изуверская, но имеет право на жизнь. Вопрос прост до крайности: вы знали о её замысле до, или она похвасталась подвигом после? О милицейской карьере не беспокойтесь, на ней поставлен жирный крест. Тут уж другое решается — вам сидеть за соучастие или нет.

Красные пятна исчезли. Теперь участковый был просто бледен.

— Я не убивал… И не знал…

— Вы меня разочаровываете, — признался Леонид. — Всего полгода назад я сам носил милицейские погоны, был опером уголовного розыска. Попал под обвинение в убийстве женщины, провёл трое суток в КПЗ. Не представляете, как вас понимаю. Но мне помогли, виновный установлен, арестован и, думаю, уже получил причитающуюся пятнаху. А если вам никто не придёт на помощь, увы… Мы — управление по борьбе с беззакониями в органах внутренних дел, каждый снятый милицейский скальп идёт команде в зачёт. Врубаетесь, на каком волоске висите?

— Твою мать… Поля сказала мне лишь позавчера…

— Про убийство?

— Про беременность. Не любовница она мне! Ни рожи, ни кожи. Но как-то зашла вечером к концу службы, принесла водки. Посидели, разговорились. Ну и… В общем, обещала моей не говорить. Потом ещё раз, и всё. После смерти Нины — ни разу!

Леонид кивнул. Отметил, что минуту назад участковый делал вид, что не знал о беременности Тюркиной. То есть не до конца откровенен и раскрывается лишь под нажимом. Значит, надо жать дальше. Продолжил:

— Вредно ей сейчас трахаться. Может беременность прерваться. Уже намекала — давай перееду к тебе?

— Какое «намекала»! Прямо требует, шкура. Иначе, говорит, к начальнику РОВД пойду: соблазнил, обрюхатил, теперь выгоняет.

— Допустим… Теперь соображайте, Всеволод. Если наиболее вероятные виновники в смерти Нины Гончаренко — ваша с Полиной парочка, но лично вы непричастны, то Нину убила… Подскажите, кто?

— Полинка… — из молодецких лёгких вылетел выдох, способный задуть костёр. — Чтоб её!

— Но доказательств для задержания пока не хватает. Ещё несколько дней упорной работы — найдём. Но вы можете помочь. Заодно очень сильно облегчите своё положение.

Заряженного на всемерное содействие московской группе, Леонид впихнул Гончаренко в кабинет, где Айварс безуспешно трепал нервы предполагаемой мокрушнице, его самого попросил выйти, этим двум гражданам надо бы переговорить с глазу на глаз. Едва дверь закрылась за участковым, латыш спросил:

— Он признался в убийстве?

— Нет. Но сейчас расколет подружку.

Пока следователь чесал репу и соображал, сколько статей уголовно-процессуального законодательства они нарушают, организовав свидание тет-а-тет двум подозреваемым, из-за двери донеслись звуки борьбы и сдавленный хрип. Айварс и Леонид рванули ручку двери, мешая друг другу. Увиденное отнюдь не делало чести старшему лейтенанту, какими бы мотивами тот не руководствовался: Гончаренко зажал рот беременной женщине и лупасил её по лицу.

— Уберите… Уберите его от меня… Я всё скажу! — заверещала та, когда прокурорские в две пары рук оттащили участкового. — Лучше в тюрьму, чем на улицу, он меня убьёт!

Леонид вытолкал Гончаренко в коридор, оставив Айварсу возможность протоколировать признание. Бить подозреваемого ради повинной — верх жестокости в духе НКВД и ежовщины, но если грех взял на себя второй подозреваемый, почему бы и не воспользоваться результатом?

У молодцеватого старлея психика явно не отличалась устойчивостью, гнев и агрессия сменились соплями. Мужчина в милицейской форме, хорошо хоть без кобуры с табельным, сидел на скамейке в коридоре, прижав обе пятерни к физиономии, и рыдал.

— Я любил Ни-ину! Никогда бы не поду-умал, что эта сучка…

И так далее.

«Сучка» выдала историю, что сообщила Нине о беременности от Всеволода, та пришла в ярость и полезла в драку, во время драки упала и разбила голову. Наслышанная о проделках маньяка, Тюркина смекнула, что сказка о самообороне выглядит неправдоподобно, и решила подделать картину в духе маньяческих нападений, стащив с убитой трусы и повредив подвернувшейся деревяхой половые органы.

Что там произошло на самом деле, Громов велел не вникать и дать дело на откуп местной прокуратуре. Работник милиции преступления не совершал, соответственно — не специализация московской группы.

Вечером в гостинице, поблагодарив Айварса и Леонида за раскрытие бытового убийства, полковник напомнил: маньяку, которому пришло время выйти на охоту, самое время проявить себя. Курочкина, две её коллеги и остальные симпатичные женщины, находящиеся в Смоленске, находятся в опасности.

— Насколько я знаю, послезавтра съёмочная группа выезжает в Москву, — бросил Леонид. — Если не вычислим гада…

— То тоже уедем, — невесело прокомментировал Громов. — А у нас ни одной зацепки. Все, имеющие отношение к служебным мотоциклам в сине-красной раскраске, проверены, подозреваемых не выявлено. Конечно, маньяк справится с женщиной и без мотоцикла. Но тогда исчезает и единственная зацепка…

— Если он имеет какое-то отношение к милиции, то знает, что сейчас сам-мый накал его поисков. Значит, заляжет в тину до нашего отъезда, — согласился Айварс.

Может — да, может — нет, подумал Леонид, выходя из номера начальника. Движимый не до конца осознанными чувствами, неопределёнными, но неумолимыми, потопал на этаж, занятый артистами.

Дверь Курочкиной была заперта. Стук не вызвал реакции. Осмотревшись и убедившись, что на коридоре один, приложил ухо и убедился: из глубины номера не доносится никаких звуков, свидетельствующих о присутствии разумной жизни. Уже собрался