Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

призывали дьявола в душе не сберегать —

бросил ядовито, что теперь не то, мол, время,

чтобы наживать себе нового врага.

Где, когда и что на посошок тебе подарят —

тут уж как придётся, а со смертью не балуй,

а впрочем…

«Я готова, мальчики!» – сказала Мата Хари,

отослав шеренге воздушный поцелуй.

Может быть, конец пути и впрямь дела венчает.

«Пульс пропал» – отметил Грин[7], как следует врачу.

И Антуанетта: «О, простите, я случайно…» —

наступив неловко на ногу палачу.

Вспоминается порой о них, уже не прежних.

Там никак не передёрнешь, будь ты трижды плут.

Эдвард Григ сказал: «Ну что же, если неизбежно…»

а философ Кант сказал: «Das ist gut».

Репетиция отплытия

Снилось – не снилось… В дремоте разума —

прямо со сцены – спешим на пристань…

Труппа сегодня проводы празднует

провинциального – но артиста.

Эта гастроль не дала ни рублика,

пьеса, однако, стоила риска.

Всех благ, добрая публика,

я задержался, но здесь – близко.

…Трап – убран, качается палуба.

Лепту – стюарду, паспорт – в компостер.

Тут ни присесть, ни поесть, и, стало быть,

мы на борту недолгие гости.

На́ руки – бирку с моей фамилией,

медный квадратик, где даты выбиты.

…Тёмную длань кладет на кормило

наш перевозчик, до блеска выбритый.

Звон рынды… Лики и венчики…

Кто-то платочком заплаканным машет.

Пляшут у бо́рта пёстрые венички

с чётным числом гвоздик и ромашек.

Волны забвения… Мыслей пунктиры:

– Не избалован был бенефисами…

– В общем-то, вовремя…

Только в квартире

жмется в углу стишок недописанный.

В тапки хозяйские тычется мордочкой,

тихо скулит в передней под вешалкой.

Ни поминальной лапши, ни водочки

нет недоростку осиротевшему.

Впрочем, для прочих много настряпано.

Милости просим всех провожающих.

Вот и пирог на чистенькой тряпочке,

масляным боком свет отражающий,

не именинный, но и не свадебный.

(Ломтик оставят – вечер-то чей?)

Сосредоточься – и вот он, на́ тебе —

в ласковых бликах церковных свечей.

…Мой капитан, похожий на Беринга,

я по воде отпускаю пирог!

Может, пока что – за ним, вдоль берега?..

Что же ты держишь руль поперёк?..

Кукушка

Пахнет лето смородиной, сорванным яблоком,

и соседским тельцом, и привядшим сенцом,

и тоскует кукушка, каким-нибудь зябликам

поручившая сдуру родное яйцо.

И не стоило, может быть, рифмы подвёрстывать,

по банальному поводу тратить строку —

столько их извели на разбойницу пёструю,

бередящую душу протяжным «ку-ку».

Но душа, ускользая в зелёное, влажное,

где кричит-не устанет беспутная мать,

полагает такие резоны неважными:

приказала – и ты начинаешь считать.

…И попробуй не верить кукушкам и женщинам,

если глупая птица от летних щедрот

долистала остаток, цыганкой обещанный,

и, секунду помедлив, добавила год!

И молчит… обещает большие каникулы…

Но потом, ради праздника, теша сердца,

оглашает Вселенскую Тайну великую,

и для всех загадавших – бессмертие кликает,

и кукует, кукует… уже без конца…

Баллада о новом доме

Наталье Борисовне Апушкиной

На шумной улице в центре жила поэт.

За окнами жил из стен и витрин коллаж.

Хоть ноги служили плохо, но много лет

она взбиралась на свой четвертый этаж.

Там книжным полкам мешал старомодный шкаф,

и сложно бывало тем, кто широк в кости.

Там даже стул старался исподтишка

изрядную долю площади обрести.

А к ней ходили, писали в её альбом,

был чай, стихи и беседа, сейчас и тут.

Её любили многие. Этот дом

охотно вмещал гостей в свою тесноту.

Он с ней говорил порою про тот свет.

Ну, как же без этого, коли о Слове речь.

Она сомневалась, мол, есть ли что или нет —

а только вернее реальность стихом беречь.

Она жила, ничего не копя впрок.

Ей было не просто, но светом жила душа…

Она ушла, потому что пришёл срок,

и сердцу уже не по силам стало дышать.

Звонок из больницы, краток и деловит.

Сказали недоумённо, что так и так,

что утром и приезжайте, что морг открыт

с такого-то часа.

Квартира стала пуста.

Был тяжкий вечер. Он кому-то звонил,

и кто-то не мог поверить такой беде.

Настало горькое «вдруг», не хватало сил

принять философски обычный итог судеб.

И не было легче от мысли про мир иной,

и тело томил какой-то глухой гул,

и он отзывался такой же глухой виной,

но было поздно. И он, наконец, уснул.

…Просторная комната солнцем была полна,

и в нём, золотом, одиноко стоял диван.

На этом диване опять сидела она,

и он понимал, что на праздник радости зван.

Что это начало, а не конец пути,

что здесь промежуточный финиш, а не финал,

и что вот теперь-то будет всегда везти!..

И он, шутя, с облегчением ей пенял:

– И где Ваш скепсис? Вот новой жизни ручей,

вот новый мир, и он, похоже, на ять!

Она отвечала весело в том ключе,

что где уж заранее схему процесса знать.

Лежал за окном зелёный и свежий луг,

к окну и двери пологий всходил склон,

и было тепло по-летнему. Только вдруг

двух женщин, по лугу идущих, увидел он.

И было ясно, куда они и к кому.

Они подходили споро, пока поврозь,

и первая улыбнулась мельком ему,

открыла дверь – и разом всё пресеклось.

…При жизни она умела делать дома,

и этот новый,