Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

запоздавшее к нам былое.

Вдох – и кружатся голова,

степь и неба гиперболоид…

Время звёзд. Запрокинув лицо,

отстраняя ум прозорливый,

смотришь в То, Что было Яйцом

прежде времён, до Большого взрыва,

когда – себе и папа, и мама —

лежало в нём эмбрионом скорченным, —

и впору зарезаться «бритвой Оккама»,

набраться всклянь из Медведицы корчика…

Было ли Слово, венец венцов,

что раскололо вселенной дрёму,

произведя истоки концов,

первопричины и палиндромы

«ovo», «око», «оно» и «боб»,

плюс – светил драгоценное просо?..

Чёрная курица, знак хаоса,

зрелым зерном набивает зоб,

чтобы потом яичко снести.

Жадно лакает галактик лужицы

Лев июля.

                   И не вместить

сладкий ужас… А небо – кружится!..

Множатся стрелы – и блики зерцал[8],

чёрные дыры – и горняя Слава!

И, называющее Отца,

в сердце звучит арамейское «Авва» —

звеньями звонов, музыкой сфер

под молоточками ксилофониста,

нотой знамений, идей и вер!

Светел полуночный склон кремнистый,

блещет неогранённый щебень

в теле тёмного кимберлита…

Как лучезарен, велик, волшебен

Мир!.. Но превыше всего – сокрытое.

Зримые искры – бренные суть…

Близок крупитчатый Млечный путь,

летним теплом створоженный,

шёпот звёзд не даёт уснуть.

Два ковша – беспредельности жуть

льют из пустого в порожнее.

«В июне – соловьи, а в августе – цикады…»

В июне – соловьи, а в августе – цикады

встречают тонкий серп, двухдневное дитя.

Вечерних облаков спокойные громады

стоят в голубизне, эфир не тяготя.

Участники большой мистической регаты,

попав в дремотный штиль у ночи на краю,

причудливо-стройны, молочно-розоваты,

предсумеречный свет равнинам отдают.

Параболы стрижей, мгновенных и синхронных,

вершины облаков, глядящих на закат,

гнездовья темноты, густеющие в кронах,

и плотный слитный звон проснувшихся цикад.

«Вечер. Околица. Дом у дороги…»

Вечер. Околица. Дом у дороги.

Веер лучей над полынью потух.

Где-то вверху утомлённые боги

туч расправляют свалявшийся пух.

Через просёлок скользнула лисица,

Пёс в конуру потрусил до утра,

окна задёрнулись розовым ситцем,

пеплом подёрнулись угли костра.

Стелется во поле сонная дрёма,

тих и покоен вечерний уют.

Камни нагретого августом дома

медленно телу тепло отдают.

«Забыл о тусклых, его – запомнил. Он был недлинный…»

«Если не будете, как дети…»

Забыл о тусклых, его – запомнил. Он был недлинный.

Как будто – день, и на ум пришло мне

идти долиной.

По палой хвое, по мягким тропам, не знавшим пала,

и по полянам с густым сиропом

нога ступала.

Мело пыльцой над лесной округой, беспечной силой

сияло небо и по заслугам

наградой было.

Горбатый корень, валежник влажный, резные лозы —

всё отзывалось на эту жажду

мгновенной грёзой,

то муравьями, то муравою ступней касалось,

плелось желанием и мечтою…

Опять казалось,

что спелым будущим день наполнен, как рот – малиной,

и жизни полдень! Чуть-чуть за полдень

перевалило,

где сытно пахнет с корзинкой в рифму грибной мицелий,

кораблик солнца минует рифы,

чудесно целый,

струится, светится напоследок спиральным светом,

и хмель по вантам то так – то эдак,

то там – то этам…

Одушевлённый и каждой частью во мне продлённый,

он знал, как лёгок, красив и счастлив

полёт подёнки,

он был любовным напитком лета и аналоем,

он звал ребёнка, он ждал привета,

он пах смолою,

корой сосновой оттенка чая, лесным левкоем…

Он жил единым своим звучаньем,

своим покоем.

Недолгий, он дорогого стоил. На белом свете

мы были – целым, нас было – двое,

и с нами – Третий.

Посади дерево

И пока твой срок на земле не истёк —

в бескрайних своих владеньях

посади дерево. Пусть растёт

и дарит плодом и тенью.

Посади семечко, косточку, прут —

и будешь судьбой отмечен,

и потянется сотня цветущих рук

в апреле тебе навстречу…

Пусть не плод, но горячий янтарный блеск

тебе суждено увидеть —

в этом дереве будет огромный лес

любить своего друида.

Величайшего Зодчего волшебством —

над зеленью и над снегом

устремится ввысь ионический ствол,

связующий землю с небом.

Это дерево станет приютом птиц.

Всегда – молодым ли, старым —

это дерево будет одной из спиц

в большом колесе сансары,

и земле послужив последним листом,

уставшее быть полезным,

неизбежно скошено будет потом

твоим ли, чужим железом…

Это дерево сможет людей простить,

чтобы снова взойти – в костяной горсти.

И в темпе порядка герца

шевеля синевой своих хворостин,

это дерево будет в тебе расти

из красного корня сердца.

«Ровный пепельный свет. Ни дождя, ни слезящейся хмари…»

Ровный пепельный свет. Ни дождя, ни слезящейся хмари.

Небеса зачехлённые серы, а кроны пестры.

У природы октябрь. Календарная осень в разгаре,

и холодный огонь превращает деревья в костры.

Занялось – и горит-не сгорает осеннее ретро,

и в осеннее утро уже не рискуешь простыть.

Обостряется зрение. Слух притупляется ветром.

Появляется время понять и за что-то простить.

По волнистой равнине на север бежит электричка,

а её обтекает багрово-карминовый пал.

К увядающим кущам подносят урочную спичку,

и они пламенеют, как это велит ритуал,

рыжеватым огнём, запасёнными летом лучами…

На корню совершают над ними обряд колдовской,