Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

вокруг Москвы заставы, карантины —

он пленник языка, а там пока что гость,

и век бы не видать собольих палантинов.

Ненастье на дворе, в углу – стальная трость…

Какие в колыбель ни прилетали гули,

Аринушка, мой друг – судьба своё возьмёт.

Вольно ж ей прописать свинцовые пилюли,

наживки насадить на крепкий перемёт.

Кто тему заказал – волынщику заплатит,

и долг не отменить. Всему своя пора,

песочницы фарфор с насечкой рукояти

не спутает рука, привычная марать.

Но это всё потом. В окошках свет ветшает,

прилежно кочерга орудует в золе,

лохматое перо весёлый мат мешает

и веские слова могучего Рабле.

Вот письма Натали, вот письма с новостями

о Франции. Одна забота им – шуметь.

У Польши шанса нет, а всё-таки восстанет.

За ломберным столом он пишет о чуме,

он пишет Мери плач и песню Вальсингама…

И вольная луна гуляет по стихам,

и адовым огнём горит Сальери гамма,

и вьюги свист в ушах… Начать – беда лиха!

Уютные сверчки про зазимок сверчат,

и тесно от цитат, катренов, извлечений…

Ай, Пушкин, сукин сын и Божий порученец!

Удачный нынче день… и за полночь свеча.

Отражения

Рассказ о происшествии, имевшем быть с автором в период его временной нетрудоспособности

После сильных морозов опять развезло,

потянуло чахоточным мартом,

и бечёвки проблем, завязавшись узлом,

шебуршатся с весёлым азартом.

Но куда мне до них. На теперешний час,

заглотнувши четыре облатки,

я лежу, как набитый костями матрац.

Каждой косточке хочется спатки.

Да не вышло… Хватило мгновения век —

и ползёт одеяло на плечи.

У постели на стуле стоит человек,

невысокий такой человечек.

Облачённый в изысканный алый камзол

и штанишки вульгарного кроя,

он стоял, попирая ногой димедрол,

удивительно ладен и строен.

Это был старомодно одетый пруссак.

Исключая возможность ошибки,

он кивнул головой в бесподобных усах —

продолжении чудо-улыбки:

– Шёнен таг! – Я приветливо скушал слюну.

Он слегка перегнулся со стула:

– Что там? Оспа?! Ого!.. Ветряная? Ну-ну.

Это где ж нам, голубчик, надуло?..

Одобрительно тыкая кожей ножон

ядовито-зелёное тело,

он сказал: – Тем не менее, жив. Вундершён!

Перейдём непосредственно к делу.

Разговор – о душе. От неё и разлад

организма, и прочие муки.

Отчего бы такой злополучный субстат

не отдать в подходящие руки?

Вы расстанетесь с нею ещё не теперь.

Эту душу – о чём и толкую —

унесу как источник скорбей и потерь,

и вообще непонятно, какую…

Ведь порою она из вчерашних котлет

а порою – из кровельной жести.

Да к тому же её, как доказано, нет,

а и есть – так всегда не на месте.

Вы берёте малюсенький на душу грех —

и оплата, считайте, в кармане.

Обаяние! Власть! Сексуальный успех!

Достижения в творческом плане!

Вы хотите покоя?! Да несколько слов,

закреплённых в серьёзной бумаге —

и волшебный мираж золотых островов

будет ваш мановением шпаги!

Я могу Карабахом заняться всерьёз,

а могу – экономикой Польши.

Что там нас занимает, афганский вопрос

или чтобы деньжонок побольше?..

Это всё отдавало дежурным клише,

но и не было, впрочем, бахвальством.

Он судил о бесценной, бессмертной душе

с подкупающе здравым нахальством.

Я сопел, сомневался, косился на стул,

за какие, мол, сударь, таланты?

Наконец откровенно ноздрёй потянул:

– как на запах его варианты?

Но пришелец попахивал лёгкой судьбой,

табаком, амаретто и мятой,

и вообще был чертовски приятен собой

человечек в берете примятом.

Убеждая, что риска – на склянку чернил,

разместясь между книжек и чашек,

он немного скучал и клинком шевелил

серебристый стальной карандашик.

И внезапно поняв, что не так уж далёк

от безумной, несбыточной цели,

я следил, холодея, как сизый клинок

покрывался узорами хмеля…

Он вскочил! – Я поспорю на сотню гиней,

что сейчас… Про себя повторите!..

О, майн херц!!! Мы немедля отправимся к ней,

к драгоценной своей Маргарите!

Неужели не ждёт?! Колебания прочь!

Полетим в грозовой атмосфере

в обустроенный мной за минувшую ночь

двухэтажный шалаш на Ривьере!

Не палаццо, но всё же не стыдно зайти,

получилось недурно в итоге.

Ну, а шкуру на вас перетянем в пути,

и побреемся тоже в дороге…

…И в пергаменте том, не страшась ни черта,

изумляясь удачи капризу,

я гусиным пером не спеша начертал

удалую корявую визу,

и покончив на этом с продажей души,

приподнявшись в горячей постели,

благодарно хватаюсь

         за яркий кувшин:

– Полетели, мой друг! Полетели!..

«Это сон…»

Это сон?..

– Не стучать, гарсон,

если здесь приличный отель!..

Наконец ночей колесо

принесло на мою постель,

усадило в ладони мне

статуэтку моей кости,

в придорожном саду камней

захотевшую погостить…

– Убирайся! На кой мне ляд

артишоки твои, урод!

Не вином ли зелёным – взгляд,

не ломтём ли насущным – рот?

В уготованном нам гнезде,

под зарницами этих глаз —

как сокол я гол и одет

в кимоно шелковистых ласк,

в потрясающий плоть астрал!..

– Это «Плаза» или барак?!

Ведь катана моя остра,

безголовый уже дурак!..

То ли стелет ночной мистраль

поцелуев её метель,

то ли маг – сонет-магистрал —

завлекает луну в отель —

но на тело её пролит

лепесточно-вишнёвый свет.

Эта гейша – из вышних свит,

и подобной