Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

на свете нет!

В перламутровых створках спин —

я ли ею на ней распят?

…Мы, наверное, вместе спим,

если это считаем – «спать»…

Заповедного мёда вкус,

оплетённого тела грот…

нам ночей, что калины бус,

и песочная склянка – врёт!

Обнимай. Обладай. Смотри —

вот Далила, и вот Самсон,

и ударивший коброй крик…

– Так умри навсегда, гарсон.

Литография

Как голодного окуня манит блесна,

голодранца – бобровая шуба,

так и мне, обалделому, снится весна

и твои приоткрытые губы.

И приходит в полуночном сне благодать,

обнаженная напропалую,

и краюху насущного можно отдать

за глоток твоего поцелуя.

…Оседает туман, пробивается стих,

поднимается месяц поспелый…

Вот и ветер утих, и цветов – никаких,

только чёрный и матово-белый.

Кружевные черешни, полны молоком,

осеняют уснувшую землю,

на чернёном стволе меловым лепестком

утомлённая бабочка дремлет,

и тела приминают собою траву,

стосковавшись по тёплому маю,

и сегодня во сне, как вчера наяву,

обнимаю тебя, обнимаю…

Для того и поют по садам соловьи

в белопенном черешен засилье,

чтобы женщина белые бёдра свои

распахнула, как бабочка крылья.

«Укатилась гроза. Укаталась гремучая сивка…»

Укатилась гроза. Укаталась гремучая сивка.

В переулке – ручьи, озерки,

вечереющий ветер взбивает высокие сливки

над муаровой лентой реки.

И – на то и четверг – с этажей силикатного замка,

в полутень, обрамлённую им,

опускается дева, чей взгляд деликатен и замкнут

на касании с грешным моим.

И красна мне она, как повально красна земляника,

потому что июнь подоспел.

Потому что спокойное «знаю» курносого лика

невозбранно дырявит доспех.

Потому что синеет озоновый слой. Поелику

лучезарен стеклярус ветвей!

Потому что – живой… и умыта дождём земляника

в решете из кирасы твоей.

«Зашторено небес прохладное лицо…»

Зашторено небес прохладное лицо.

Под утро пал туман, а вот уже и нету.

И на полях лежит серебряной пыльцой

печальный след кометы.

Но вот случайный луч, завесу истончив,

искристым хоботком, как бабочка из рая,

медвяную росу с озимых собирает —

и сам медоточив.

Попробуй, задержи круговорот воды,

круговорот любви, надежды, притязаний.

И той, кто оставлял летучие следы,

не удержать глазами.

Но можно вслед любить, узнав её язык,

читая между строк безумную страницу,

где некто Сирано, собрав росу в пузырь,

не дал себе напиться.

Зачем же вспоминать угрюмый смысл примет,

захлёбываться вновь потерянным ответом…

Осенний сон души. Неяркий странный свет

кочующей кометы.

«Померкнет страница на слове «привет»…»

Померкнет страница на слове «привет»,

погаснет последнее пламя —

и нет никаких ощутимых примет

того, что содеялось с нами.

И нет ни свидетелей нам, ни судей.

И снова, от истины в шаге,

в потёмках скитаются души людей,

как искры по жжёной бумаге.

Расходятся… Сходятся… Гаснут, сойдясь…

Оранжевых звёздочек стая

ещё сохраняет какую-то связь,

сгоревшие строчки читая.

«…И я улетел к антресолям планеты…»

…И я улетел к антресолям планеты,

в прохладу полярного дня,

оставив в оправе из моря и света

дарившую счастьем меня.

И шёл я, крещёный в лазурном рассоле,

во мху оставляя следы,

мешая с серебряным цветом магнолий

лилового вереска дым.

На взлобьях, под тучами серо-стальными,

шептала моя маята

её на ветру шелестящее имя

рассохшейся трещиной рта.

Но в каждом зелёном и влажном распадке,

над каждым текучим ручьём

ко мне прикасались, лаская украдкой,

горячие руки её…

Рябили озёра на дне котловины,

встречая пророка Илью,

и жизнь, расщепляясь на две половины,

брусникой кропила июль.

Интродукция

…Когда бы он стал лет на двести постарше

(по чипу под кожей – неполные сорок,

и больше не будет банановых корок

на галечных пляжах и лестничных маршах),

и если бы та неумолчная птица

решила бы с той же улыбкою детской

из благости неба, из маленькой нэцкэ

под теми же звёздами вновь опериться

под именем – Дарья, Агнешка, Химена…

И вдруг бы судьба оказала услугу —

на лунной поверхности, в Риме, Калуге —

тогда бы, возможно… Да нет, несомненно.

«Случайнее любых импровизаций…»

Случайнее любых импровизаций,

в летучем откровении стекла

мелькнула – и растаяла. Была —

и нет… вполне могло и показаться.

А подиум весеннего проспекта

в проталинах интимной наготы:

демонстративно зябнут животы,

травмируя мужские интеллекты.

Томленье глаз, округлые колени…

…Её ли я сегодня повстречал?

Страстей пора… Начало всех начал,

источник окрылённых устремлений,

период грёз и – гона у лосей,

красноречивых прыщиков – и почек.

Она, она! На взлётной полосе

её биплан пропеллером хлопочет.

Пора и мне. Довольно срок мотать

заложнику бездарных моногамий.

Колодки прочь! Сырая немота

уже пошла ленивыми кругами.

Куда летим? И что бы нам воспеть

в глухую ночь?.. За срочными делами

дежурный ангел так и не успел

луной заняться. Мраморный гурами,

стиху немалый нанося урон,

втихую сплыл, пресыщенный дарами

пиитов всех времён.

Чему там быть – раёшнику, верлибру,

гекзаметру – а только жребий выбран,

и, кажется, уже не избежать