Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

мгновения смертельного фальстарта:

без лонжи – в ночь семнадцатого марта —

с трапеции восьмого этажа.

Але!.. И пусть ни с чем не сообразны

рифмованные петли и силки —

раскачивает вервие строки

посыл неутолённого соблазна.

Хотя, постой… Давай наоборот:

старается соблазн перебороть

и отозвать упрямые катрены

отведавший жестокий женский сглаз,

в лепёшку расшибавшийся не раз

король арены.

Но гол король, и этот номер гол,

и дьявольски божественный глагол

уже прожёг дыру в районе сердца,

и некий ноготь шлёт его щелчком,

и он летит – за лунным молочком —

сияющий, как новенький сестерций,

на счастье!.. Наудачу, наугад —

на ложе переменчивой мадонны,

где – ап! – пересекается дуга

с её полураскрытою ладонью…

Там простынь лён – и шёлк её плеча,

волненье штор – и сна её пелёны,

и те часы, минуту улуча,

монету изучают изумлённо.

…Зачем чеканен сумеречный стих?

Кому за неоплаканное платят?

Возможно ли ещё приобрести

хотя бы час – на этом циферблате?

…Раздвинул створки облачный сезам —

и Рыба возвратилась поневоле.

Не оттого ли холодно глазам,

и горлу горячо – не оттого ли?..

Когда-то зимний ветер захотел

причинами последствия умножить —

и взгляд давал оправу красоте,

ожесточалось своеволье тел

горячей строчкой и лавандой кожи,

и хвост вращал весёлого щенка!..

…Любовью пахнет женская щека,

и вовсе без любви – она не может.

Моей ли?.. Нет. Ушло и отлегло,

и не идёт о ренессансе речи.

Бессрочно, неразведанным углём

отложится нечаянная встреча.

Но ветреной апрелевой листвой,

тревожной и отчаянно-зелёной

пребудет молодое озорство

на амальгаме слов запечатлённым.

В глубинах антрацитовых зеркал

не побледнеет бровь её соболья…

Да не отвергнет спящая рука

смирения щербатого обола.

Бурая баллада, или Баллада об ограниченном контингенте

Больно ногой шевельнуть.

Двигатель замер…

Липкая бурая муть

перед глазами.

Мир опрокинут, как стул.

Солнце поблёкло.

Кто-то вокруг сыпанул

битые стёкла.

Скручена рама в калач,

а из кабины —

жалобный радиоплач,

стон муэдзина.

Под щелочным родничком

электролита,

в бурой щебёнке ничком —

Костя убитый.

Кажется, было однажды в бреду… Господи Боже!..

Восемь фигурок по склону идут, осыпь тревожат.

Стонет транзистор! Молитвенный час, дело к намазу…

…Знать бы, какого боится врача эта зараза.

Пушек? Вертушек? Тотальной войны? Русского мата?..

Нашей немытой и грозной страны, щедрой на траты?..

Помнишь – завидовал двум пацанам, щуплым и шалым,

храбро стрелявшим щебёнкой по нам из-за дувала?

…Перечеркнул силуэты двоих ствол автомата.

Знать бы, наверное, мне, что не их

те пацанята…

Быть нам обедом, который сожрут чёрные мухи,

если шалят в холода и жару чёртовы «духи»,

если расколот проклятый кувшин смертью Амина,

снова и снова колонны машин рвутся на минах…

Мы увеличили этот процент в тесной долине,

где ограничен сейчас контингент нами двоими.

Небом чужим и чужим рубежом он ограничен,

будто заноза, в пространстве чужом неорганичен,

но вовлечён – и не волен уже выйти из боя.

И на последнем для нас рубеже —

двое нас, двое…

Крик из камней… обещают содрать шкуру с живого.

Как-то денёк не задался с утра… Сдержат ведь слово.

Этот чернявый порол животы, сверху – до паха.

Не пожалей угощенья и ты детям Аллаха!

Ну-ка, не хочешь отведать, кума?!

Что ме —

             ло —

                   чить-ся!!!

С матерным грохотом бьёт автомат

в бурые лица…

Звон тишины от восточной гряды до перевала.

Бурым закатом окрашены льды.

Времени мало…

Запоминай до плевка темноты, смертной занозы,

как под откосом ржавеют хребты двух бензовозов,

как над тобой голубая эмаль медленно стынет,

как величаво вещает Кармаль в мёртвой кабине.

…От развороченных пулями тел, выждав немного,

рубчатый мячик вспорхнул-полетел —

клюнул дорогу.

Больше не мучают горечь и страх,

больше не больно,

только из эха родится в горах

гул колокольный.

Освобождая от здешних забот

русскую душу,

он широко и неслышно плывёт

над Гиндукушем!

Он до краев наполняет собой

гиблую пропасть,

бережно держит над бурной водой

гибкую лопасть…

Вечным вопросом о зле и добре —

он без ответа

длится и длится в стальной кожуре

бронежилетов.

«Из средних – средний, этот век…»

И дольше века длится день

Б. Пастернак

Из средних – средний, этот век

клинки оржавленные скалит…

В Козельске, Муроме, Москве

ещё и слыхом не слыхали

об азиатской саранче —

а между тем пылают брёвна,

и косят лезвия мечей

одних своих, единокровных.

Не остановят их труда

ни купола, ни панагия —

за то и послана Орда.

Им несть числа. Они – другие.

Они грядут издалека,

пока пожары не остыли,

от мест, где русская река

уже становится Итилью.

…Когда немереная степь

цветёт полотнами тюльпанов,

об этом можно только спеть,

самозабвенно и гортанно…

Там, из конца в другой конец —

ещё росистый путь не высох —

спешит-торопится гонец

к шатрам великого Чингиса.

Стреле не встретится помех,

впивают ноздри запах пряный,

ковыль, бунчук да волчий мех

у степняка на сальных прядях

восточный ветер мнёт и треплет.

В прозрачной неба наготе —

крестообразной птицы трепет…

И больше нечего хотеть.

А зной растёт. И длится день.

То море в мареве блазнится,

а то порой ладони тень

скользнёт в раскосые глазницы,

и капля пламени ползёт

по направлению к закату.

Тысячелетний чернозём