Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

Почтенная женщина вежливо чаю предложит,

бельё принесёт,

но путник, увы, не знаток церемонии чайной.

Он смотрит в окно, сознавая, что день не случаен,

как, видимо, всё.

В прогалах деревьев мелькает посёлочков лего,

стечением листьев и сучьев, семян и побегов

прикрыт окоём.

Проносятся мимо фестоны зелёных массивов,

где белые кости стволов остаются красивы

в посмертье своём.

Потом проплывают пространства, где скошено жито.

И вот уж купе до возможных пределов обжито

составом вещей,

не хочется есть, и не требует отдыха тело,

и можно не думать… дистанция делает дело

и здесь, и вообще…

Итак, он летит по прямой, у момента в фаворе,

в пустом позвонке у состава, в задонском просторе.

Исчерпан компот;

теперь, не спеша, побеждённый дорожною ленью,

он цедит просвеченный солнцем мускат впечатлений:

ни дум, ни хлопот…

Но как-то не сразу, не вдруг – постепенно, неявно,

идёт наслоение и замещение планов,

и наш пассажир

магнитной головкой несётся вдоль стёртого трека

и кожей читает фрагменты ушедшего века,

его миражи.

Он помнить не может, но волей самой Мнемозины —

то сабли полоска сверкает крылом стрекозиным,

то смутная тень

от броневагонов мелькнет перед поездом встречным,

как призрак Голландца в его возвращении вечном

в сегодняшний день.

Он следует – вглубь и назад – соляными пластами,

и видит, как едут на юг новобранцев составы…

как бурый закат

глядит через щели теплушек на груз человеков,

которых ведёт за Урал, от аулов и Мекки,

судьба языка…

Червонного золота свет над подсолнечным полем;

упряжку быков и телегу с чумацкою солью;

степные огни

отряда комбайнов в короткие душные ночи;

другого отряда, что в яме амбарной хлопочет,

штыки да ремни…

По рельсам – потоки несущего жизнь антрацита —

и трактор тридцатых, рождённый ценой геноцида;

коня в поводу —

и танковых траков в горящем саду отпечаток,

и женскую руку, сломившую влажный початок

(для хроники дубль)…

Под радостным небом, по глади, когда-то ковыльной,

он катится к южным границам, прошитый навылет

в вагоне пустом

брезгливостью – с West’а и жадным вниманьем – с Востока.

И дальних хребтов ощущая немирное око, —

он помнит хребтом

блудливый оскал разодравших страну лицедеев

и прежних ура-патриотов с великой Идеей

бесстыдный инцест,

черты помышлений, побед, преступлений, поступков…

Он мчится внутри грандиозной Отечества ступки,

один, аки пест…

И скорый – локальное время стремительно порет

навстречу четвёртому Риму. (Помпее?.. Гоморре?..)

А он – подчинён

могучему кровному чувству… и с этим не спорят.

…Он едет по ровному дну колоссального моря

древнейших времён.

Парафраз

Безветренный вечер налит по края

зелёного неба. И звёзды-соседи

мерцают в доверчивой тихой беседе,

поди, догадайся, которая чья.

Густеющей стаей в искряный садок

неспешно сплываются. Ветви раздвинув,

сквозь частые грозди незрелой калины

какая-то ищет свою половину,

от музыки сфер отрешась на чуток.

Из тёмного логова мокрых садов

искомый лицо подымает навстречу

зениту, где шарики света лепечут

на темени тьмущей вселенских ладов.

Ему не хватало к закату любви,

и этой звезде без него одиноко.

Он мог бы туда, но не выслужил срока.

И та обнимает, как Леннона – Йоко,

вьюнками лучей осторожно обвив.

Чего же им больше? куда им спешить?

И хватит ли этим, печали вручённым,

огня, обречённого быть отлучённым

от суетной, глупой, бесстрашной души?

Но свет прибывает, и длится черёд,

хоть он не старался… а, может, нарочно

с серебряной ложкой во рту и в сорочке

родился на краткие годы и ночи —

услышать кремонские песни её.

Кастальский родник, оправданье стиха,

летучий кораблик, лазурный колибри,

безгрешное светлое пламя ex libri[10]

имён и гаданий… Чиста и тиха

июньская вечеря. Воздух свежей.

И пьётся, и дышится. Та, не другая —

трепещет, и мрак безмятежно свергает,

и каждое яблоко встречно сверкает

с деревьев познания истин и лжей.

Гори, не сгорая… Он счастлив тобой,

звезда Вифлеема, светило ислама.

С тебя начинаются люди и храмы,

и ты родилась от кого-то звездой.

И медлит библейский архангел с трубой,

беззуба химера распада и срама,

не в силе надменная Белая Дама,

когда обрамляет стемневшая рама

доставший до сердца клинок голубой.

Медитация на рисовом зерне

Во поле жизней, воде многолиственной,

над децибелами и мегаваттами —

малое зёрнышко, хрупкая истина,

спелое, ладное, продолговатое.

Что в сердцевине прохладного кокона

под алебастровым спит обтекателем?

Как это сделано, кем это соткано

так филигранно, умно и старательно?

Свёрнуто, скручено, сваляно, скатано,

сплочено, схвачено, наживо стиснуто.

Как получаются друзы из атома,

как от аза начинается письменность —

так наполняется млечными сотами,

встречным, извечным, излунным и жертвенным

медный светильник, небрежно сработанный,

но обитающий в длани божественной.

За день до проводов доброго Старого

в тёмной и странно оформленной комнате,

в реющем сумраке зимнего марева

влажно мерцают бездонные омуты…

Плотью воды облачённая бережно,

кроткая капелька, тихое облако,

мой оберег, неразменная денежка —

в теле Инари[11], в изменчивом облике.

Блик перламутровый (кем это велено?

кто его сеятель? чем его выкупил?) —

в мир отзывается остро и зелено,

а под ладонями – нежно и выпукло,

и преломляет немой и измученный,

с вонью тоски и взрывчатого сахара —

в зеркальце поля, речную излучину,

пятнышко буйвола, семечко пахаря.

«О», очертание, руна сакральная,

бусина жемчуга, гемма сладчайшая —

в рисовой грозди на звёздной