Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

и высоко, высоко стоит погребальное пламя!

И душа наполняется впрок ненасытной тоской,

и не нужно иного…

                            Оправа полей широка,

растревоженный воздух в открытое плещет окошко,

а навстречу ему итальянская рвется гармошка,

безутешно рыдая в костистых руках старика.

Соловей и роза

Да пребудет роза редифом!..

А. Тарковский

На рынке музыкальный мужичок

в базарный день своё искусство кажет:

его свирель – пластмассовый сверчок,

(и с дюжину – в коробке, на продажу).

То – соловей… Бирюлька, пустельга,

свисток с водой, штампованная штучка.

Он неказист, но песня дорога́, —

живой ручей, весёлый и блескучий!

Ему цена – целковый без рубля.

Среди колбас, лимонов-канареек,

сырых лещей, несбывшихся цыплят,

пупырчатых гусей, манящих взгляд,

на быстрине ноябрьского борея

бурлит его причудливая трель.

Не сам Орфей, но что-то в этом роде, —

горит на солнце, словно карамель,

дрожит в ушах, дрожжами в сердце бродит.

Купи его! – и поднеси ко рту,

добавь мажора в жизненную гамму,

где майский мёд – и нищенский картуз,

капустный лист – и луковицы храма.

…Осенний полдень радостно-тверёз,

притихло всё в своём базарном лоне…

и медь – в картуз… и роза в каплях слёз

певцом больна в цветочном павильоне.

Боярышник

Под лёгким хмелем светлых рощ,

изменчиво-сквозных,

где каждый ствол и нищ, и тощ

над золотом казны,

где солнцу некому мешать,

где в грусти уличён —

попросит отдыха душа,

отведав, что почём.

Под синей ризой ноября

в сплетении теней

последней мелочью рябят

остатки их сеней.

И крови медленный пожар

полуденной порой

зажжёт неопалимый дар —

багровых ягод рой.

Под беглый бодрый ветерок

над россыпью монет —

в края, где радость не порок,

а счастья всё же нет.

Туда, в осенние луга,

в негромкое «приди»,

не второпях, не наугад,

судьбу опередив.

22 декабря

Сегодня – совсем зима! Насыпало за ночь снега…

В зыбучих валах дома, и каждый – сродни ковчегу,

где дух жилой не иссяк среди заметённой пашни,

в котором спасает всяк свой утлый уют домашний,

и даже дверной косяк ревнует об общем благе,

житейские передряги, как стоик, перенося.

Кастрюльки, судки, корчаги готовы служить столу,

где скромно стоит в углу бутылка студёной влаги.

Добротный тягучий жар идет от белёной печи.

Покрытые шалью плечи хозяйка несёт, как дар,

и знойные, с маслом, пышки.

Кончается долгий год.

Хозяин, принявший лишку, воскресных полон забот,

готовит свои мормышки. Играет с бумажкой кот,

балуются ребятишки, и в норках под полом – мышки

воспитывают приплод.

Просторная тишина за перистым льдом окна.

Природа оглушена пластами алмазной ваты.

Венцом в дорогой казне над белым, в голубизне

во всей своей новизне пылает светоч косматый!

Восходят к нему дымы над каждой округлой кровлей…

Чистейшим светом зимы окутаны ныне мы,

морозной ее любовью.

И стоит жить терпеливо, надежду в душе храня,

чтоб в жизни скупой, сонливой – дождаться ее прилива,

дождаться такого дня.

Пусть нынешним днём зовут каких-то пятьсот минут —

годится ли эта мерка?..

Вот тени стали синей, и день в тенётах теней

задрёмывает и меркнет.

Садятся на ветви птицы, домой детвора идёт,

хозяйка к огню кладёт промокшие рукавицы,

глядит, как играют чинно, на два щелчка для почина.

И красят собой жильё

движения рук мужчины, улыбчивый без причины

заботливый взгляд её.

Вот сумерки на пороге, а ночь по причинам многим

не стоит вверять словам… И столь симпатичным нам

простым деревенским людям завидовать мы не будем,

ну, разве, совсем чуть-чуть…

И я, отправляясь в путь к местам своего ночлега

в кратчайший день декабря – спокоен, благодаря

магическим свойствам снега.

Закрою я дверь на ключ, пойду сквозь скрипучий глянец,

и будет мороз колюч, а в прорезь далеких туч

закатное солнце глянет.

И тронет состав пустой от зябнущего перрона.

Он будет ладьей Харона в реке забвенья о той,

которая не дала тепла ни душе, ни телу,

которая не хотела, а значит, и не могла

ни другом быть, ни женою причине невзгод своих.

И это – последний стих из ей посвященных мною.

Дозорные

Вселенная, День седьмой. В гамаке лучей

совпав с резонансом светил, голубеет шарик.

Корпускулы солнц чужих по Системе шарят,

где он согревает бока, покуда ничей.

Звенит его бубенец, скорлупой обняв

тяжёлый орешек, чей мрак обведён лиловым.

Пыланием чёрной дыры творится основа

морей, континентов, снегов и опять огня.

И лаву вздымает с ней в унисон прилив,

по плоти коры проходит невольный трепет,

а солнечный шторм сплетает магнитные треки,

мешая с эфиром цветные венцы Земли.

Планета моя, приют мириадов душ,

ядро многомерных сфер, карусель событий,

гнездо океанов, голодных страстей, соитий,

мельчайшая спора одной из астральных луж!

От горных седин до испода её глубин,

от блеска духовных стран до свинцовой муки

за каждую пядь или мысль сражаются руки

и мощные воли. Клин вышибает клин.

Ошибки печальны. Покинутый жизнью Марс,

моря под песками… Иголками гравитонов

уже невозможно сшить куски Фаэтона —

кольцо астероидов, сонмы угрюмых масс.

Но юность Земли, удобренную золой

вулканов и метеоров, злом и любовью,

сейчас бережёт главнейшее из условий —