Бывший под елкой. Давай начнем сначала - Виктория Кожухова

– Самодур ты, Горский! – она закатывает глаза, но вытягивает руку максимально возможно, с усердием удерживая одеяло. – Давай сюда свой договор.

– Не дотягиваюсь, – качаю головой, едва удерживаясь от хохота.

– Тогда подойди, – велит Соколова.

– А ты чего? Боишься, что кто-то увидит твою целомудренную пижамку и перевозбудится?

Я дразню ее, это же очевидно.

Но Светка лукаво прикусывает нижнюю губу, резко отбрасывает одеяло в сторону, и у меня поднимается давление. Сразу везде.

Верх её пижамки весьма целомудренный: глухая закрывая рубашка, застегнутая на все пуговицы.

Но низ… Низ – ультракороткие шортики, не оставляющие никакого простора для воображения.

Длинные ноги Светки, стройные и красивые, с аккуратными педикюром ярко-розового цвета, сразу же захватывают всё моё внимание.

Эти ноги созданы для того, чтобы их целовали.

Эти ноги созданы для того, чтобы их забрасывали на плечи.

Чертовски сексуальные, мать их, ноги!!!

– Горский, прием! – озадаченно щелкает пальцами перед моим лицом Соколова. – У тебя приступ дебилизма?

– А? Что? – с трудом фокусирую взгляд на её лице. – Какой ещё приступ?

– Откуда я знаю? Я ж не медик. Приступ, удар, инсульт, синдром отмороженной головы – что с тобой, Максим? Почему ты пялишься на меня затуманенным взглядом и едва ли слюни не пускаешь?

– Забыл, какая ты красивая, – улыбаюсь я. – Пропал дар речи, как тебя увидел в этой пижамке.

– Ой, не звезди-ка! Это твоя краля эталонная красотка, весь нельзяграм в таких. А я – обычная. Договор давай.

– Дурочка ты, Соколова. – усмехаюсь я. Надо же – с такой внешностью и такие глупости городит. Ещё и с темы соскакивает. Но я принимаю это. – Держи.

Протягиваю ей папку и жду, пока она тщательно изучит всё. Света фыркает, дойдя до пункта о запрете отношений на рабочем месте.

– И чего я сомневалась? Ты точно дебил. – Но договор подписывает. Захлопывает папку и пихает её мне в руки. – А теперь – на выход!

– Как? – деланно удивляюсь я. – Так сразу?!

– Макс, бесишь уже!!! – рычит она.

– Ах, как же жаль! Потому что ты мне нравишься.

Это должно звучать шуткой, но это правда. Мои бесячие чувства не угасли, несмотря на то, что она порвала со мной. Несмотря на Эви, вереницу баб до неё… Я всё ещё влюблен в Светку Соколову.

Это открытие как обухом ударяет по голове.

И самое ужасное, что Соколова прекрасно понимает это.

Она застывает с открытым ртом, смотрит на меня огромными глазами и неожиданно жалобно просит:

– Максим, уйди. Пожалуйста.

Она смотрела на меня также, когда сообщала, что мы не можем быть вместе.

И это невообразимо злит меня.

Резко развернувшись, я убираюсь подальше и громко хлопаю дверью напоследок.

Злой, как черт, с единственным желанием снова надраться в зюзю, я забираю из кабинета свою собаку, подхватываю вещи и убираюсь на свежий воздух.

Лувилана чувствует, что я не настроен играть, ведёт себя сдержанно. Моя идеальная. Единственная, кто всегда правильно меня понимает.

Быстрая прогулка на морозе успокаивает выброс негатива и раздражения, и постепенно я начинаю думать здраво.

“Ей страшно, чел, – убеждаю себя. – Она всё ещё не знает, как сильно ты изменился, повзрослел. Ей страшно, что она снова не сможет на тебя положиться. И если ты хочешь вернуть её, то придётся добиться заново”.

А я хочу?

Хороший вопрос!

И он занимает все мои мысли.

Я возвращаюсь в номер. Эвелина ещё сладко спит. Ну за каким фигом я взял её с собой?

Теперь я сожалею.

Иду в душ. Стою под холодной водой, слышу, как скрипит дверь, как раскрываются створки душевой кабины, и Эви ныряет ко мне.

– Ай, Масик, ты чего в такой холодной воде моешься?

Я автоматически переключаю кран, Эвелина скользит рукой вниз, к паху, с явным намерением приласкать.

– Не надо. – говорю я, останавливая её руку. И даже сам пугаюсь этого. Я вообще здоров или уже брежу?

– А как же утренний минетик? – бесящим сюсюкающим голосом спрашивает меня.

– Омлетик был бы куда более кстати, – говорю ей.

– Мась, повернись. – просит Эвелина. Я поворачиваюсь к ней. – Скажи мне честно, у тебя что-то было с той горничной?

– Ты опять решила завести ту же пластинку? Не стоит.

– Почему? Почему я не могу получить ответ на такой простой вопрос?! Я же вижу, чувствую, что с тобой что-то происходит! Ты даже не смотришь на меня, и мой психолог сказала, что, вероятно, тебе стыдно за измену. А у меня есть самоценность, об меня никому нельзя вытирать ноги.

Я молча поднимаю её и выношу из душа. Просто чтобы выйти оттуда самому. Так же молча оборачиваю бёдра полотенцем и выхожу из уборной.

Эви бежит за мной, причитая и сыпя проклятиями.

– Ты променял меня?! На это вот чучело?! На поломойку?! Мой психолог сказала…

– Твой психолог, за которого плачу я, кстати, ошибается. Я не смотрю на тебя не из-за стыда от измены. А потому что наелся досыта этим медийным лоском, этими поцелуйчиками на камеру и всей прочей чепухой. Это не отношения, Эвелин. Это показуха. А спроси я у тебя, какой суп предпочитаю, почему так и не окончил вуз и как зовут мою первую серьезную девушку, ты не ответишь. Потому что всегда пропускаешь мои слова через нельзграмные фильтры и воспринимаешь только то, что выгодно тебе. Ты пользуешься мной, я – тобой. Это модель потребительства. Это не человеческие отношения. И я устал. Я хочу иметь обычные, мать их, отношения! А не идеальную нельзяграмную картинку,