Тарья берёт своё - Анна Ледова

Насколько я помнила, ещё со времён Ермака коренное население Западной Сибири было объявлено ясачным, а бывшие подданные Сибирского ханства отныне платили не Кучуму, а русскому царю. Да только, как здесь любили говорить, бог высоко, а царь далеко… Заставь вольного таёжного охотника дань платить!

Остяков-то быстро прижали, охолонили — тот же князь-воевода Фёдор Барятинский, основавший ещё в XVI веке Сургут на Оби да Берёзов на Сосьве. А вогула-кочевника поди ещё поймай, когда ему урман отец, а ворга — мать. Так что стычки «царёвых людей» с местными князцами происходили регулярно, и очередной попыткой прижать своевольных маньси махум и стал поход Романа Барятинского на Ахтамака.

Тарья в силу возраста понимала мало, но память у неё была крепкая. «Ай-е, плохая дочь, ненужная дочь!». Там словечко, здесь второе… Картина сложилась следующая: Ахтамак был вероломно убит свежеиспечённым зятем на свадебном пиру, его воинов вырезал вовремя подоспевший отряд, а невесту, круглолицую Пила́й, Роман таки взял после силой. Не побрезговал. Может, в боевом азарте так поглумиться над уже побеждённым врагом хотел…

Ахтамак больше не жил, его дочь Пилай родила Тарью, а обезглавленным паулем Сартыньёй всё равно нужно было кому-то заправлять… Нашёлся новый князёк, что отныне ясак платил «царёвым людям» исправно, а чтобы соблюсти преемственность власти и не обидеть духов-хранителей пауля, он и взял за себя княжну Пилай.

Взял уже с ребёнком — Тарьей, а вскоре родил и своего сына. И Тарья, бывшая до тех пор единственной внучкой Ахтамака, стала новому князцу ой как не нужна. Жизнь её резко переменилась, теперь ей открыто плевали в лицо и именовали «русской кровью». Вскоре не стало и единственной защитницы — матери, та не пережила третьих родов. Через полгода Тарья слегла с лихорадкой, а в процессе болезни подселилась я, да ещё проявилась эта родовая метка Барятинских…

Трезво оценивая ситуацию, я теперь понимала, что Тарью могли просто убить. Ни за что. Исключительно политика. Исключительно вопрос наследования власти. И её изгнание — это чистой воды везение. А не стали убивать только потому, что подселилась я, и из-за двойного стресса у Тарьи проявилась метка Барятинских. Новый князёк решил не гневить «царёву кровь» — а для маленького народа все «большие» русские люди были «царями», а просто спихнуть проблему на человека, её создавшего…

Удивительно, что Тарья понимала это даже в таком малом возрасте. И была благодарна мне. А я — ей. Обе — за возможность выжить. Это так странно, но за короткое время мы с ней сильно сроднились. Сама Тарья не видела в этом ничего странного. Ведь у каждой эквы — женщины — несколько душ. Зачем же ссориться, если «вместе» равно «одна»?

Я как-то осторожно спросила, не тоскует ли она по матери, но ощутила лёгкое недоумение в ответ. «И́ттырма, — сказала она и вызвала в голове образ своей безликой куклы. — Моя о́ма тут, зачем тосковать?». Тут уже удивилась я.

Тарья, как и все вогулы, верила, что душа умершего — лылы, самая главная — после смерти тела остаётся рядом с ним. И чтобы она не маялась неприкаянной, через четыре дня (для мужчин — через пять) ей делали новое вместилище: деревянную или тканевую куклу, эту самую иттырма. Лица кукле иметь не полагалось, но её одевали в тряпки и относились как к живому человеку: сажали за стол, кормили, разговаривали, укладывали спать. Этот своеобразный траур длился четыре года (для мужчин снова пять, по количеству душ), а после куклу со всем почтением сжигали, чтобы лылы умершей смогла переродиться в своих же потомках. И Тарья, когда прошло нужное время, поступила так же, радуясь, что мама, наконец, снова живёт в каком-то младенце в своём родном пауле.

Что же до меня самой… я тоже порой скучала по родителям, хотя мы не были особо близки: у обоих давно уже были новые браки и новые дети.

Быть одним целым с Тарьей мне поначалу было странно. Но я успокаивала себя тем, что многие люди разговаривают сами с собой. Да и я не раз обращалась к себе мысленно: «Таша, ну тебе же не пятнадцать лет», «Таша, давай будем умницей, проснёмся и пойдём на работу», «Таша, не ленись!». Ну, а кто не давал себе мысленного пинка, надеясь, что более ответственная часть личности таки прислушается?

И сейчас то же самое. Только теперь моя внутренняя Таша — это не воображаемый глас совести, а реально существующая напуганная девочка семи лет. И это, наоборот, придало мне сил. Теперь я отвечаю не только за себя. Надо защищать, надо быть осторожной, предусмотрительной и разумной.

Тарья доверилась мне, а я ей. Я заняла главенствующую позицию; она не возражала, признавая мой опыт и старшинство. Но всё же иногда прорывалась наружу, не умея сдержать природное любопытство.

Ей нужно было всё потрогать, попробовать на зуб, понюхать, и я ей не мешала. Наоборот, выглядело бы странно, если бы «дикарка из чума» (а в поместье Барятинских даже подумать не могли, что вогулы живут и в обычных избах) ничем не интересовалась.

И, да, к слову, она действительно не знала, зачем нужна вилка и какой стороной её держать. Но она верила мне — и я делала всё, чтобы это доверие оправдать.

Вскоре я убедилась: бастарды в этой реальности и впрямь не являлись чем-то возмутительным. Роман Всеволодович — мой нежеланный отец — упомянул, что воевал Ахтамака рука об руку с «дедовыми ублюдками» — своими дядьями. Да я и сама видела из окна: по двору бегали несколько безымянных пацанят с узнаваемыми большими глазами — наследственным признаком Барятинских, а из-под длинных рукавов рубах у них что-то просвечивало на запястьях.

Старшие дамы делали вид, что их не существует. Но по их же распоряжению кормили пацанят обильно и наказывали крайне редко, в отличие от простых слуг. Берегли будущие боевые единицы, как я поняла. Ведь эти сияющие метки не просто напоминание о неверности мужей, а свидетельство силы рода. А ничего важнее в этом мире не было. Род — это всё. И укреплять его даже таким способом не считалось зазорным.

Мой же случай, как я поняла, был исключительным, раз почившие предки Барятинских изъявили свою волю, до этого храня молчание едва ли не сотню лет.

Потому Михаил Всеволодович и повелел оставить меня в доме, а не на кухне, не на псарне и не где-то ещё. Увы, дальше главе семейства не было дела до того,