Тарья берёт своё - Анна Ледова

— Та́рья, — послушно ответила я.

И получила свою награду. Оно того определённо стоило.

Моя девчушка упорно именовала себя Тарьёй, но я решила не усложнять и переиначила ударение, так на русский слух звучало привычнее.

— Тарья… А, Дарья! Дарья Романовна, значит. Слышал, братец? Пусть немец так и запишет.

Да хоть горшком назови… А стратегия оказалась верна: вскоре я получила еду, горячую воду и крышу над головой на несколько лет. И как бы ни противились моему появлению остальные Барятинские, как бы ни презирали за происхождение, а я отныне была под защитой наших общих предков. Тарью такое положение тоже устроило. Её несказанно радовало тепло, регулярная пища и всякие необычные для вогулки предметы быта.

От сложных же отношений с новой семьёй я ограждала её намеренно. Да она пока и не понимала, что слова тоже могут бить наотмашь. Не ногами бьют — и ладно. А я, к своему ужасу, узнала, что ей и такое довелось пережить в пауле. Пусть Михаил Барятинский и воссоздал картину появления Тарьи на свет, но многого не знал он сам, а я позже сопоставила его слова с обрывочными воспоминаниями Тарьи и теперь начала ненавидеть Романа Барятинского уже лично, от себя. Мой-наш отец отвечал мне взаимностью.

Я понемногу знакомилась с этим миром и его историей, а прежде всего — с историей рода, которую каждый вечер рассказывали младшему поколению учителя. Тогда же я впервые услышала о Жадной Барыне.

Глава 4

— Вот будешь хныкать — придёт Жадная Барыня и голосок у тебя да и отымет! Захочет мальчик Лёша печенье, а попросить-то и не сможет — нечем! Захочет маму позвать, ан опять никак! Так и помрёт мальчик Лёша — голодный и один-одинёшенек!

Не дед Бабай в лес утащит, не серенький волчок за бочок укусит, а Жадная Барыня что-нибудь заберёт. И, судя по присказкам, забрать она могла если не всё, то многое. Разборчивых в еде пугали тем, что Барыня здоровые зубы заберёт, а взамен отдаст свои, гнилые да болючие. Озорников стращали тем, что загребущая бабка навеки заберёт их радость, одни лишь горести да печали останутся.

Четырнадцатилетней Лизаньке, жеманной и кокетливой не по возрасту, и то прилетало от матери: бабка-де отражение твоё заберёт, если от зеркала не отлипнешь!

Добрые же у них семейные страшилки…

Меня определили в «детское» крыло, что вызвало бурю негодования как среди его обитателей, так и у старших Барятинских — всё же я была незаконнорождённой. Бастарды, как я поняла, в знатной семье не редкость, но не с наследниками же им вместе расти!

Помимо Лизаньки и её брата-близнеца Володи, отпрысков Михаила Всеволодовича, там было ещё пятеро детей. Трое — мои единокровные братья и сёстры, дети Романа и Ирины. Жили в спальнях по двое: по половому признаку и по старшинству. Меня по первости определили к Лизаньке: та, вступив в девичий возраст, истребовала себе отдельную комнату и с некоторых пор жила одна.

— С этой⁈ — взвизгнула она, когда домоправительница Марья Павловна завела меня в одну из комнат. — Папенька шутить изволит⁈ Это грязная вогулка останется у нас? Да она ведь даже не знает, для чего вилка нужна!

— Елизавета Михайловна, дак ведь некуда больше…

Ну не такая уж и грязная. Могла быть ещё чище, но Тарья устроила истерику не хуже Лизаньки, когда служанка избавила меня от пахучей малицы и нижней, давно не стиранной, рубахи и запихнула в горячую воду. Кусалась и царапалась как дикий зверёныш, а я не знала, как её успокоить или хотя бы перехватить контроль над телом.

Её пугала гладкая скользкая ванна, холодная плитка на полу, она даже не позволила расплести косы, чтобы промыть волосы. А ещё вцепилась в продолговатую гладкую деревяшку, замотанную в платок, и не выпускала её из рук — видимо, та заменяла ей куклу.

Я боялась давить, чтобы не напугать Тарью ещё сильнее. Лишь мысленно вздохнула: похоже, мне предстоит долгая работа по приобщению таёжного ребёнка к благам цивилизации.

В итоге меня подселили к девочкам-двойняшкам восьми или девяти лет; кажется, близнецы в роду Барятинских были не редкостью. Те даже не пытались со мной подружиться.

Мне было некомфортно делить тесную спаленку с маленькими гордячками. Тарье же было без разницы — она с рождения привыкла жить летом в тесной полуземлянке, а зимой в чуме, где порой сразу несколько семейств спали едва ли не друг у друга на головах.

Единственная известная мне дата — девятнадцатый год — будоражила моё любопытство. На вторую ночь у Барятинских я тайком пробралась на первый этаж, в ту же гостиную. В детской спальне водились книги, но сплошь сказки с картинками, я же жаждала найти газету, журнал, любую периодику! А водилось всё это лишь в столовой для взрослых (дети ели отдельно), общей гостиной, кабинетах и библиотеке — и ни в одно из этих мест мне доступа не было. За детьми постоянно присматривали няньки и гувернантки, а за мной по первости они и вовсе ходили по пятам.

Обнаружив газету, я с жадностью впилась в шапку с выходными данными. И, прочитав, некоторое время пыталась осмыслить увиденное. Пока в гостиную не ворвалась гувернантка Белицкая — соседки, конечно же, настучали нянькам, жившим в том же крыле.

Уверенная, что слов я не пойму, дама от души хлестнула меня пониже спины указкой и загнала обратно в спальню. Хотелось, конечно, ответить ей на выразительном русском, но, боюсь, тогда вопросов к «вогульской княжне» было бы куда больше. А так: ребёнок, с которого и взять-то нечего. Нет уж. Живу и живу. И на вопросы отвечать пока не готова.

В любом случае вылазка того стоила. Судя по заголовку газеты, на дворе стоял 1927 год. Но это не была ни «Правда», ни «Труд», а «Губернские ведомости: Ближняя Сибирь». С императорской короной над гербом, разве что без «ятей» и «еров».

По крайней мере, я смогла узнать свой возраст: если тот поход Романа Барятинского на кондинского князя Ахтамака состоялся в 1919-м, то нам с Тарьей, получается, сейчас семь с небольшим. Однако вопросов лишь прибавилось. Пусть в истории я не была сильна, но у меня 1927 год смутно ассоциировался с индустриализацией и коллективизацией, а в этой реальности, судя по «князьям» и «царёвым людям», ничего подобного и близко не происходило.

С этим я разберусь позже, а вот история Тарьи, которую я никак не