Жена злодея - Виктория Рогозина

планы и могущество. Антарес жива, и её судьба переплетается с чем-то, чего он не мог понять. Эта неизвестность, этот таинственный мир, заставляли его чувствовать себя уязвимым, как никогда раньше.

Бессмертный стоял перед блюдечком, потеряв на миг своё спокойствие, с мыслями, что закрутились в водоворот. Он знал, что этот новый поворот судьбы станет вызовом, к которому он не был готов. Мир, увиденный в блюдечке, исчез, но его загадка осталась, и Кощей понял, что его путь к мировому господству будет более тернистым, чем он думал.

Глава 6. Берендей

Глава 6. Берендей

Не всяк огонь жаром греет,

не всяк холод мёрзостью обернётся:

знай меру во всём, и зло тебя минует.

Князь Берендей, измученный тяжкими думами и мраком грядущего, не знал покоя. Душа его металась меж отчаянием и надеждой, сердце же отказывалось успокоиться, тоскуя по утраченной истине. Стоял он в своём тереме, пред образом Сварога, бога огня и кузни, в надежде обрести великую истину в огненных языках, что всегда являли правду, но ныне казались ему лишь холодным светом, отражённым на стенах.

— О великий Свароже, владыко небес и огня, что созидаешь и разрушаешь силой своей! — взывал Берендей, преклонив колени перед священным ликом. — Неужто я погубил душу невинную, следуя лишь слепому гневу и доверясь словам волхвов? Открой мне истину, наставь меня на путь праведный!

Но в ответ ему было лишь безмолвие. Небеса остались глухи к его мольбам, не было ни треска в огне, ни знамения в небесах, что могло бы утвердить его в правоте или указать на совершённую ошибку.

Тогда князь обратил свой взор к Маре, владычице зимы и смерти, надеясь на её мудрость и правосудие.

— О великая Мара, чья власть над жизнью и смертью беспредельна, — шептал Берендей, устремив взор на священные руны, высеченные в стенах терема. — Ответь мне, яви свою милость! Скажи, была ли эта девица поистине виновна? Или же я, следуя слепо словам волхвов, обрёк невинную на страшную участь?

Но и Мара хранила молчание. Лишь холодное дыхание её коснулось князя, словно напоминание о вечной зиме, что царствует в её владениях. Душа Берендея содрогнулась от осознания, что боги, быть может, отвернулись от него за содеянное.

Осознав, что небесам нет дела до его терзаний, князь Берендей погрузился в свои думы, пытаясь найти ответ. Он понимал, что, быть может, Антарес была не той, кем её считали. Может, её сила и загадочность не несли в себе зла? Но что же тогда? Что с ней было не так? Почему её так боялись и ненавидели?

И тут в памяти князя всплыла давняя мысль. Ещё в юные годы, когда только вступил он на трон, слышал он о мудрой ведунье, что жила в самой чащобе леса. Баба-Ягой звали её, и говорили, что видит она то, что сокрыто от очей смертных. Знает она древние тайны и может открыть любую загадку, даже ту, что в самой природе души человеческой скрыта.

— Баба-Яга... — тихо вымолвил Берендей, ощутив лёгкий трепет. — Лишь она одна может открыть мне истину о той, кого я предал огню.

Решение было принято. Князь знал, что должен найти ведунью, как страшен бы ни был путь к её хижине. Мрачный лес, густой и непроходимый, скрывал её обитель от незваных гостей, но Берендей был полон решимости. Если боги молчат, значит, человек должен сам искать правду, каким бы путём она ни пришла к нему.

Князь Берендей, облечённый тяжкой думой и тяготой в сердце, не стал медлить. Приняв решение, он вышел из своих хором, не сказав никому ни слова. В этот час никого не было рядом, кроме самого лунного света, что серебрил древние стены его терема.

Велел он оседлать своего коня, и вскоре вывели ему Рарога — могучего жеребца, черного как сама ночь, с гривой, развевающейся на ветру, отливающая бликами в свете полной луны. Вскочив в седло, князь взглянул на свой дом в последний раз, словно прощался с ним, ибо не знал, вернётся ли обратно. Но душа его была крепка в своём намерении — найти истину и справедливость, которая ускользнула от него.

— Вперёд, Рарог, — тихо сказал Берендей, и жеребец, словно понимая слова хозяина, рванулся с места, устремляясь в ночь.

Одинокий всадник, влекомый чувством вины и жаждой правды, погрузился в лесные чащи. Вокруг раскинулся древний лес, куда нечасто ступала нога человека. Ветви деревьев, словно старые костлявые руки, тянулись к князю, пытаясь удержать его или запутать в тенетах своих. Ветры шептали таинственные слова, а луна то скрывалась за тучами, то вновь выходила, словно не решаясь освещать путь Берендею.

Князь держался прямо и уверенно, несмотря на мрак, что сгущался вокруг него. Он знал, что дорога трудна и опасна, но только так мог он обрести истину. В его душе загоралась искра надежды — быть может, Баба-Яга откроет ему то, что он ищет, и подскажет, как искупить грех, если он действительно предал огню невинную душу.

Прошло немало времени, и каждый шаг Рарога отдавался в сердце Берендея гулким стуком. Внезапно лес стал ещё темнее, воздух плотнее, и в глуши послышался вой ветра, будто бы сам дух леса предостерегал князя от дальнейшего пути. Но Берендей лишь крепче сжал поводья, мысленно обращаясь к своим предкам, что когда-то также не ведали страха перед неизведанным.

Вскоре, среди деревьев, вдалеке забрезжил слабый свет — красноватый, будто из самого пекла шедший. Князь знал, что это не случайный огонёк, не дело рук простых смертных. Это была та самая цель его пути — обитель Бабы-Яги, что, по преданиям, стояла на курьих ножках среди древних елей, скрытая от глаз людских.

Сбросив с плеч усталость и страх, Берендей направил коня к этому свету, готовый к встрече с древней ведуньей, готовый услышать то, что она скажет, даже если это будет горькая правда о его собственной ошибке. В сердце его теперь горела только одна мысль: найти справедливость, узнать правду о судьбе Антарес, и, быть может, обрести покой, который покинул его с тех пор, как она исчезла с костра.

Князь Берендей, сердце его крепкое, а воля твёрдая, продолжал свой путь сквозь чащи лесные, где царила темень и безмолвие, нарушаемое лишь шорохом листвы да редким криком ночной птицы. Лес становился всё гуще, ветви низко склонялись над тропой, будто пытаясь остановить смельчака, преградить ему путь. Но князь не ведал страха, крепко сжимал