Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

выходом. «Тут уже приходилось бросить всякие расчеты на мирные и легальные средства, – невозмутимо объяснял Степняк в своей книге “Подпольная Россия”. – После 1866 года нужно было быть слепым или лицемером, чтобы верить еще в возможность каких-либо улучшений иными путями, помимо насильственных»[61]. Но, как мы уже видели, самые главные реформы произошли в 1870 и 1874 годах. В день убийства царь одобрил план создания конституции, который был тут же отменен его преемником. Историк Адам Улам в ответ на это оправдание насилия отмечал, что дело было не в нежелании правительства проводить реформы, а в их «численном отставании», поскольку радикалы практически не имели поддержки среди крестьян, которых якобы представляли, что превратило терроризм в единственный возможный выход[62]. Единственное, чего не представляла партия «Народная воля», так это настоящую волю народа.

В своей книге Степняк объясняет поворот к терроризму не упорством правительства, а идеалами самих радикалов, отражавших «русскую натуру». «Очень характерно это свойство русской натуры – относиться со страстностью, доходящей до фанатизма, к вопросам, которые со стороны всякого европейца вызвали бы простое выражение одобрения или порицания»[63]. Поскольку ни одна реформа не может быть совершенной, это объяснение предполагает, что никакие действия царя не могли бы помешать рождению терроризма.

В любом случае запрос на насилие и появление революционных групп существовал уже до 1866 года. В 1862 году в прокламации «Молодая Россия», написанной П. Г. Заичневским и другими авторами, объявлялось:

«Выход из этого гнетущего и страшного положения … один – революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка.

Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление…»[64]

Будничное использование слова «неумолимый» в качестве похвалы стало составляющей частью революционной риторики, как могли заметить те, кто читал труды Ленина, Сталина и других большевиков. Никто никогда не ограничивает применение силы и не подавляет оппозицию по возможности милосердно. Другие риторические черты этой прокламации также стали частью революционной традиции, включая бескомпромиссную терминологию и обязательное многословие. Недостаточно было назвать перемены радикальными, они непременно должны были изменить «все» основы «без исключения». Готовность Заичневского убивать не только противников, но и невинных людей стала предвестием устраиваемых террористами взрывов в общественных местах, захвата Лениным случайных заложников и сталинских квот на аресты. «Русская натура» или, скорее, натура интеллигенции благоволила максимализму в действиях и словах.

Брошюра Заичневского продолжается привычными требованиями: отмена института брака и семьи с общественным воспитанием детей, продажа товаров «по той цене, которой они действительно стоят», и создание общин, в которые войдут все граждане. После призывов к «партии» «захватить диктатуру в свои руки» прокламация совершенно непоследовательным образом призывает провести выборы в Национальное собрание. Большевики, которые захватили власть с обещаниями созвать Учредительное собрание, разрешили это противоречие, в первый же день силой разогнав этот орган, в котором им принадлежала лишь четверть голосов. «Молодая Россия» ожидает появления более уступчивого собрания, обещая, что «в состав его не войдут сторонники современного порядка (если они только останутся живы)»[65].

«В топоры!» – призывает прокламация. Бей противников «не жалея …. Бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам!» Обращаясь к будущим революционерам, Заичневский повторяет, что попытки сохранить нейтралитет должны караться смертью так же, как прямое сопротивление. «Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против – тот наш враг; а врагов следует истреблять всеми способами». Через несколько лет эта кровожадная прокламация стала казаться безобидной и почти любительской по сравнению с «Катехизисом революционера» Сергея Нечаева[66].

В попытках объяснить убийство царя-освободителя некоторые историки приводят известное замечание Алексиса де Токвиля[67] о том, что «самый опасный момент для плохого правительства наступает тогда, когда оно начинает реформироваться»[68]. Чем больше реформ предлагается, тем большее количество реформ кажется возможным. Требования возрастают, и даже самые масштабные реформы не могут достичь цели, подтверждая неподатливость режима. Объяснение Токвиля хорошо подходит для реформ Александра II.

Другие объясняют русский максимализм тем фактом, что дворяне и интеллигенты, не имеющие опыта настоящего управления, не понимали, что значит идти на компромисс, который считался синонимом неслыханной трусости. По наблюдению Улама, термин «политика» в значении обмена мнениями был также заклеймен позором. Настоящая политика была не искусством возможностей, а искусством чудес.

Это было также искусство безотлагательности. Радикальные перемены были не только необходимы, их следовало начинать прямо сейчас, без промедления, немедленно. Нельзя было терять ни минуты, поэтому о тщательных приготовлениях речи не шло. «Революционеры не подготовляют, а делают революцию, – объяснял Петр Ткачев. – Делайте же ее! Делайте скорее! Всякая нерешительность, всякая проволочка преступны!»[69] В своих мемуарах Короленко вспоминал, какое волнение он и другие молодые люди испытали, когда Ткачев отверг долгие приготовления и выказал презрение к стратегической задержке. «В центре своей статьи … он поставил образ народа-страдальца, распятого на кресте. И вот, – писал он, – нам предлагают изучить химию, чтобы исследовать химический состав креста; ботанику, чтобы определить породу дерева; анатомию, чтобы определить, какие ткани повреждены гвоздями»[70].

Революционер (и террорист) такого типа существовал в особом времени – давайте назовем его «террористическое время», – которое было полностью противоположно времени в реалистическом романе, где характеры героев трансформируются неспешно и столь же неспешно разворачивается сюжет. В этом смысле реалистический роман противоречил темпу русской радикальной мысли. Описывая, почему он отверг течения марксизма, которые предписывали выжидать, пока не созреют капитализм и пролетариат, Николай Валентинов, друзья которого называли подобное мышление «панихидой по марксизму», подчеркивал, что привлекательность идей Ленина заключалась в его настойчивом призыве к немедленным действиям. «Мы всем сердцем и душой отзывались на эти призывы к действию», к совершению поступков сию минуту[71].

Какими бы ни были ее причины, привычка формулировать проблемы радикальным образом, отвергая все компромиссы и настаивая на немедленных изменениях, привела к катастрофическим последствиям. Помимо того, что царя-реформатора Александра II сменил реакционный правитель Александр III, террористическое мировоззрение неминуемо привело к тирании, которой Россия поддалась. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын цитирует прокламацию 1862 года и отмечает:

«“Чего хотим мы? Блага, счастья России. Достижение новой жизни, жизни лучшей, без жертв невозможно потому, что у нас нет времени медлить – нам нужна быстрая и скорая реформа!”

Какой ложный путь! Радетелям, им – медлить было