Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

новые территории: Толстой и другие писатели считали западный реализм недостаточно реалистичным и создавали новые способы разоблачить все уловки, по-прежнему присутствующие в самой реалистической прозе. По утверждениям критиков и писателей, гений Толстого состоял в его способности обнажать человеческий опыт не таким, каким он был представлен в лучших произведениях искусства, а как это происходило в ничем не приукрашенной жизни. Когда Мэтью Арнольд[89] заметил, что «“Анна Каренина” является не произведением искусства, а произведением жизни», он сумел понять то, что хотел сказать Толстой[90]. Художественное произведение должно изгнать все искусственное. Прочь предзнаменования, символы, не присутствующие в реальном мире, и развязка, проясняющая все вопросы!

Поэтому неудивительно, что русские писатели разрабатывали жанры, которые, хотя и относились к художественной литературе, по существу граничили с хроникой, как, например, «Детство. Отрочество. Юность» Толстого или «Записки из Мертвого дома» Достоевского[91]. Явно автобиографические произведения играли заметную роль в русской литературной традиции.

Но русские писатели шли еще дальше и находили способы включать документальную прозу в традиционно художественные жанры. Как и в «Мидлмарче», в «Войне и мире» присутствуют глубокие замечания рассказчика о человеческом тщеславии и склонности к самообману, но, в отличие от великих английских романов, здесь также можно найти очерки самого автора, не относящиеся к жанру художественной литературы, которые один раз были даже опубликованы отдельно. Достоевский изобрел, по его словам, «новый жанр», превратив периодическое издание в произведение искусства. Подписчики могли найти в нем рассказы и наброски к рассказам, зарисовки и притчи, автобиографические истории и литературную критику, политические комментарии и судебные репортажи, написанные самим Достоевским и связанные таким образом, что каждый выпуск представлял собой нераздельное и сложное целое[92]. Получивший название «Дневник писателя: ежемесячный журнал», эксперимент Достоевского оказался пусть и не полностью удачным, но в полной мере уникальным.

Представители русского формализма, разработавшие идею «литературы факта», также создавали произведения, не поддававшиеся привычной классификации. «Мой временник» Бориса Эйхенбаума продолжает традицию «Дневника писателя», а «Смерть Вазир-Мухтара» Юрия Тынянова, документальное биографическое произведение о драматурге Александре Грибоедове, занимает промежуточное положение между художественной литературой и литературной критикой. Целью теории формалистов было исследование возможностей расширения и сужения границ «литературности», чтобы общепринятая форма, такая как петиция или дружеское письмо, которая обычно выполняла сугубо прагматическую функцию, могла превратиться в литературный жанр[93]. В сущности, в некоторые периоды даже свойства характера могли приобрести характер литературного представления, как случалось с жизнеописаниями поэтов в романтический период. «Читатели [романтической поэзии] кричали: “Автор! Автор!” – писал Борис Томашевский, – но на самом деле они звали стройного юношу в плаще, с лирой в руках и загадочным выражением лица»[94]. Как мы увидим далее, русские люди доводили до крайности эту тенденцию превращать свойства характера в литературное произведение. И когда какой-нибудь герой литературного произведения сам начинал писать, круг замыкался. Империалистические амбиции литературы не знали границ.

Невзирая на враждебное отношение к формальному экспериментированию из любви к процессу, Солженицын был открыт к использованию любых методов, которые могли бы послужить целям реализма. Серия его романов о русской революции «Красное колесо», если их можно так назвать, состоит из документов, уличных сцен, как они могли бы выглядеть в кино, полемических отступлений ради исправления исторических фальсификаций, и более длинных, чем у Толстого, эссе – некоторые из них напечатаны мелким шрифтом, чтобы нетерпеливые читатели могли их пропустить. Ничто не может быть дальше от художественной литературы, чем его «Архипелаг ГУЛАГ», смысл которого заключался в документальной точности, и все же по причинам, которые мы рассмотрим далее, он носит подзаголовок «Эксперимент в художественном исследовании».

Подобно Солженицыну, лауреатка Нобелевской премии Светлана Алексиевич разработала другую форму нехудожественной литературы, в которой, по ее собственным словам, она превратилась в слушателя и человека, записывающего голоса, которые в противном случае были бы утеряны. Создавая свое сочинение из неформальных интервью, она располагала в определенном порядке тихие признания страдальцев и тиранов. Алексиевич объясняла, что так ей удалось расширить основной импульс русской литературной традиции.

Разумеется, каноничная английская литература также включает нехудожественные произведения, такие как «История упадка и разрушения Римской империи» (The History of the Decline and Fall of the Roman Empire) Гиббона или «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (The Life of Samuel Johnson, LL.D.) Босуэлла, но эти сочинения стали считаться в первую очередь литературными произведениями, а лишь затем документальными, поскольку оказались интересны не только благодаря преследуемой ими цели. Сегодня мы читаем Гиббона не ради информации о Риме и Византии, ведь существует множество других более надежных источников, а ради великолепного языка и мудрых замечаний о человеческой природе. В отличие от английской литературы, русская нехудожественная литература обычно включает в себя стремление добраться до истины, недостижимой при помощи нелитературных способов, или стремление облагородить или обессмертить горький опыт посредством присоединения к канону. Воспоминания об ужасах ГУЛАГа или сталинизма, такие как «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург или «Воспоминания» Надежды Мандельштам, стали литературной классикой.

«Журналисты» и мыслители

Писатели общались с людьми, имевшими столь же большое влияние. Эти журналисты, больше похожие на публицистов, пропагандистов или идеологов, чем на журналистов в американском значении слова, подталкивали их к спорам. Невозможно рассказать историю русской мысли, не упомянув о Виссарионе Белинском и его последователях, многие из которых стали крупными политическими деятелями. Бакунин, Герцен, Нечаев, Ткачев, Лавров, Кропоткин, Струве, Ленин, Троцкий и Сталин не только выдвигали противоречивые идеи, но и сами были политиками.

Разумеется, академическая философия тоже существовала, и в этой области также появилось несколько значительных работ, но в основном русская философская мысль развивалась вне философских факультетов. Начиная с Герцена и Белинского в 1830-х и 1840-х годах, она часто принимала вид литературной критики. Великолепное эссе Чернышевского о ранних сочинениях Толстого и его глубокая статья о тургеневской «Асе» под названием «Русский человек на rendez-vous», вероятно, положили начало философским дебатам 1860-х годов. Почти столь же большое значение имели статьи Добролюбова «Что такое обломовщина?» (об «Обломове» Гончарова) и «Когда же придет настоящий день?» (о романе Тургенева «Накануне»), а также несколько эссе Дмитрия Писарева, включая статью «Базаров» (о романе Тургенева «Отцы и дети»).

Даже те русские критики, которые отвергали «тенденциозный» анализ в пользу эстетического или формального толкования, порой не могли удержаться от выражения общей философии жизни. Русские формалисты насмехались над интересом человека к искусству («Кровь в искусстве не кровава», – колко замечал Виктор Шкловский), однако формулировали свое нравственное мировоззрение и роль литературы в нем. Для них жизнь вела борьбу с привычкой. «Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны», – утверждал Шкловский, а искусство существует для того,