Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

чтобы заставить нас обратить внимание на опыт. Оно делает это посредством превращения знакомого в неизвестное, как будто мы видим его впервые в жизни. Искусство существует, чтобы «вернуть ощущение жизни … чтобы делать камень каменным»[95]. По-видимому, в России даже формалисту приходилось быть моралистом.

Критика сочинений Достоевского представляла собой важный философский жанр, в который внесли вклад величайшие русские мыслители: Владимир Соловьев, Василий Розанов, Вячеслав Иванов, Дмитрий Мережковский, Бердяев и, конечно, Михаил Бахтин[96]. Книгу Бахтина о Достоевском следует читать как философски исчерпывающую литературную критику или философское размышление, проиллюстрированное примерами из произведений Достоевского. То же самое справедливо в отношении книг о Гёте и Рабле: анализируя литературные жанры, Бахтин представлял каждый из них безусловной философией человеческого опыта. Античная биография, например «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, и реалистический роман по-разному понимают человеческую личность. По мнению Бахтина, реалистические романы отражают глубочайшее знание человечества о самом себе. Так кем же был Бахтин прежде всего: литературным теоретиком или философом? В своей беседе с ученым Виктором Дувакиным за два года до смерти он сам обратился к этому вопросу, назвав себя «больше философом, нежели филологом. И таким и остался по сегодняшний день. Я философ. Я мыслитель»[97].

Одна из причин, по которой философские труды маскировали под литературную критику, заключалась в стремлении обойти цензуру, определенно игравшем решающую роль. Но даже когда власти уже было невозможно обмануть таким способом, традиция сохранялась. Однако попытка избежать цензуры была не единственной причиной. Если, как утверждал Бахтин, величайшая мудрость кроется в литературе, значит, философам следует передать или, по его выражению, «записать» часть этой мудрости в виде литературной критики философской направленности. Что может быть лучше для понимания человеческого разума, чем исследовать озарения Достоевского? Литературная критика играла важную роль в русской философии, потому что такую же важную роль играла и сама литература.

Сочинения русской философии значительно отличаются от своих английских и американских эквивалентов. Они больше напоминают интеллектуальные сочинения влиятельных «мыслителей», как если бы основной костяк западной философии приходился на Сэмюэла Джонсона, Гёте, Кьеркегора, Кольриджа, Ницше, Бергсона и Фрейда. Эстетика, политика и этика имеют больший вес, чем логика и эпистемология. Аналитическая философия в ее англо-американской традиции почти не существует. Обратитесь к классическим сочинениям русской философии, и вы найдете главы, посвященные Толстому и Достоевскому. Станет ли кто-нибудь писать историю американской философии, на переднем плане которой будут Готорн и Мелвилл, а Генри Джеймсу будет уделено больше внимания, чем его брату Уильяму[98]?

Участники диспута

Для более детального исследования этого вопроса мы ценой некоторого упрощения рассмотрим то, что, по моему мнению, является центральным конфликтом этой традиции. В 1909 году критик Михаил Гершензон отмечал, что «силу художественного гения у нас почти безошибочно можно было измерять степенью его ненависти к интеллигенции»[99]. Гершензон использует слово «интеллигенция» в сугубо русском значении этого слова, которое я объясню позднее. А сейчас лишь отметим, что он имеет в виду, грубо говоря, радикальных идеологов. Разумеется, Гершензон несколько преувеличивал ради достижения риторического эффекта. И все же если обратиться к величайшим русским писателям, таким как Толстой, Достоевский и Чехов, которых он цитирует, то можно сказать, что в целом Гершензон прав.

Как могли великие писатели устоять перед требованиями интеллигенции, среди которых было использование литературы в сугубо пропагандистских «целях»? Как показал советский период, подобные ограничения делают существование великого искусства практически невозможным. И кроме того, великие писатели-реалисты отстаивали свою независимость и верность истине, как они ее понимали, даже если эта истина противоречила прогрессивной полемике. В письме к А. Н. Плещееву с ответом на критическое замечание о том, что его рассказ «Именины» не был достаточно тенденциозным, Чехов писал: «Неужели и в последнем рассказе не видно “направления”? Вы как-то говорили мне, что в моих рассказах отсутствует протестующий элемент …. Но разве в рассказе от начала до конца я не протестую против лжи? Разве это не направление?»[100]

Однако с точки зрения интеллигенции, это было не так, о чем Чехов прекрасно знал. Цензура при царизме была очень свирепой, но интеллигенция придумала то, что получило название «вторая цензура». Если они когда-нибудь получат власть, жаловался Чехов, «у нас на Руси будут царить такие жабы и крокодилы, каких не знавала даже Испания во времена инквизиции», – это было явное преувеличение, оказавшееся в итоге преуменьшением[101].

С характерным для аристократов презрением Толстой считал становившуюся все более радикальной интеллигенцию скорее жалкой, чем опасной, и безнадежно оторванной от действительности, чтобы причинить кому-либо реальный вред. В романе «Воскресение» Нехлюдов – главный герой, похожий на самого Толстого, – беседует с заключенной революционеркой из рядов интеллигенции, которая выдает ему секреты террористической «Народной воли». «Речь ее была пересыпана иностранными словами … о которых она была, очевидно, вполне уверена, что все знали, а о которых Нехлюдов никогда не слыхивал». Не слышали их и рабочие и крестьяне, которых она надеялась пробудить. «Нехлюдов же смотрел на ее жалкую шею, на редкие спутанные волосы и удивлялся, зачем она все это делала и рассказывала. Она жалка ему была, но совсем не так, как был жалок Меньшов-мужик, без всякой вины с его стороны сидевший в вонючем остроге. Она более всего была жалка той очевидной путаницей, которая была у нее в голове»[102]. Только Достоевский предвидел небывалые злодейства, которые способны совершить интеллигенты, дорвавшиеся до власти.

После того как Ленин, Троцкий, Сталин и другие интеллигенты пришли к власти, их мировоззрение стало официальной линией. И тогда великие писатели вступили в конфликт с противниками более опасными, чем Бакунин, Лавров, «Народная воля» или Боевая организация партии эсеров. Литературные шедевры, созданные при советской власти, свидетельствуют о смелости авторов, как никакое другое произведение XIX века. Толстой стремился к мученичеству, пытаясь вынудить царя арестовать его, однако ни одному советскому писателю не приходилось прилагать усилий для ареста.

Реализм и верность объективной реальности представляли особую угрозу, получившую название «буржуазный объективизм». Главный партийный идеолог Михаил Суслов говорил Василию Гроссману, что его «Жизнь и судьба» не выйдет в свет еще два столетия[103]. «Зачем же нам к атомным бомбам, которые готовят для нас враги, добавлять еще вашу книгу?»[104] Гроссман даже не стал предлагать к публикации свой еще более критический роман «Все течет…».

С XVI века, когда князь Курбский сбежал в Польшу и слал оттуда дерзкие письма царю Ивану Грозному, в русской литературе появились значительные сочинения, написанные или опубликованные в эмиграции. История русской литературы, в отличие от литературы других крупных европейских стран, за исключением Польши, не будет полной без важных