Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

трудов, созданных или напечатанных за рубежом. В 1920-х годах среди русских, бежавших от власти большевиков, были Набоков и Иван Бунин, первый в России лауреат Нобелевской премии. После романа Замятина «Мы» сочинения, тайком вывезенные за границу, обогатили эмигрантскую литературную традицию. С середины 1930-х годов почти все шедевры – а их было множество – либо распространялись незаконно посредством самиздата, либо писались «в стол», как «Мастер и Маргарита» Булгакова, либо публиковались за границей, как «Доктор Живаго», «Жизнь и судьба» и «Архипелаг ГУЛАГ»[105].

Чтение и написание таких сочинений сопровождалось значительным риском, чего никогда не было ни в одной западной стране. Чтобы оценить советскую литературную культуру, необходимо понять, что чтение ее величайших творений само по себе было политическим актом[106]. И потому неудивительно, что русская литература, в центре которой всегда были вечные вопросы о смысле жизни, стала еще более глубокой. И неудивительно также, что попавшие за границу русские писатели с трудом могли понять западную высокую культуру и оказались, по словам Солженицына, «промеж двух жерновов»[107].

Для Солженицына советский опыт продемонстрировал наивность западных интеллектуалов, гордившихся своей утонченностью. В свою очередь, американские интеллектуалы считали манеру выражения Солженицына в лучшем случае устаревшей, а в худшем – отталкивающей. Мог ли кто-то из влиятельных американских писателей, подобно Солженицыну, утверждать, что «подлинное величие народа – в высоте внутреннего развития; в душевной широте»?[108]. Солженицын прекрасно понимал, как будут восприниматься такие утверждения. С его точки зрения, благополучные жители Запада не в состоянии понять то, на что способны люди. И помимо этого, они как должное принимают тот факт, что цель жизни состоит в личном благосостоянии.

Большинство мыслителей XIX века считали, что прогресс представляет собой «неуклонный сияющий вектор», по словам Солженицына, однако, он «оказался сложным и извилистым поворотом, который вновь поставил перед нами те же вечные вопросы, что и прежде, но только тогда ответы на них найти было проще». Мог ли кто-нибудь из переживших ГУЛАГ отрицать то, что Солженицын называл «злом внутри человека»?

В двух главах, из которых состоит первая часть, рассматриваются основные участники диспутов – писатели и представители интеллигенции. Поскольку напряженные русские споры требовали определенного склада характера и даже способствовали его появлению, во второй части я буду рассматривать три основных выделенных мной типажа: скиталец, идеалист и бунтовщик. В шести главах третьей части мы рассмотрим все проклятые вопросы: истинную роль теории, природу и основы этики, проблему этической ответственности и способы ее избежать, а также выясним, пришло ли время для создания реальных альтернатив, поговорим об относительной значимости прозы и драматургии и, наконец, поднимем вопрос о смысле жизни и в чем он может заключаться. Эти вопросы накладываются друг на друга, и мы часто будем возвращаться назад, обращаться к тем же самым проблемам и иногда рассматривать те же самые предметы с другого ракурса. В заключение исследуется вопрос, делающий возможным обсуждение всех остальных вопросов, – природа и значение диалога и диалогическое понимание истины.

Начиная с периода расцвета русской литературы, с эпохи Достоевского, Толстого, Герцена, Тургенева и Чехова, люди обсуждали вечные вопросы. Однажды заданные, эти вопросы продолжали сохранять актуальность, вновь и вновь побуждая нас искать ответы. Давние высказывания сохранили свою власть, как если бы их авторы были еще живы, и когда мыслители более позднего периода обнаруживали заблуждения своих предшественников, то оспаривали их точно так же, как делали бы это лицом к лицу. Чрезвычайные обстоятельства советского периода смогли пролить новый свет на знакомые вопросы и придать некоторым из них, особенно касавшимся нравственности, новую остроту. Не обязательно быть русским, чтобы понять, что обсуждаемые вопросы касаются всех нас и никогда не утратят актуальность. Пока люди будут пытаться понять, что является поистине человеческим, есть ли у нравственности безусловные основы, как связана абстрактная теория с живым опытом и в чем заключается смысл жизни, произведения русской литературы всегда будут находить восторженного читателя.

Часть I. Участники диспута

1. Русская литература

Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего.

Борис Пастернак[109]

Когда очередная порция глав «Анны Карениной» Толстого появлялась в «Русском вестнике», Достоевский обозревал их в своем единоличном журнале «Дневник писателя». И хотя редакция «Русского вестника» предпочла роман Толстого «Подростку» Достоевского, последний испытывал огромное воодушевление. В статье «“Анна Каренина” как факт особого значения» он восхвалял книгу не только за то, что она была «совершенством как художественное произведение» и шедевром, затмить который не могло бы ни одно европейское сочинение, но и за то, что Толстой доказал, что русские способны внести вклад в мировую культуру. «Если гений русский мог родить этот факт, – заключал он, – то, стало быть, он не обречен на бессилие и … может творить, может давать свое»[110]. Для Достоевского этот роман доказывал сам факт существования русской культуры и, несомненно, русского народа.

Ни в одной другой стране литература не ценилась больше, чем в России. Разве стал бы англичанин или француз утверждать, что существование его народа требует подтверждения? Конечно, другие страны (в том числе и Америка) разделяли культурный комплекс неполноценности, но невозможно представить американца, ищущего факт доказательства существования своей нации в романе. Мы считаем, что литература существует для того, чтобы изображать жизнь, но русские часто утверждали, что именно жизнь существует для предоставления материала литературе. Не для того ли Бог придумал русскую нацию?

«Художник разговаривает с Богом, – объяснял Пастернак Леонарду Бернстайну, – и тот ставит ему различные представления, чтобы ему было что писать»[111].

В русской традиции «провозглашается приоритет литературы над жизнью», отмечала писательница Татьяна Толстая в своем эссе «Дети Пушкина» (Pushkin’s Children).

«Жизнь – ничто, туман, фата моргана. Но слово … содержит в себе больше силы, чем атом. Это исключительно русское представление, аналогов которому нет на Западе. И, по-видимому, все в России его разделяют: цари и их рабы, цензоры и диссиденты, писатели и критики, либералы и консерваторы. Тот, кто произнес Слово, совершил Деяние»[112].

Для Толстой быть русским значит быть одним из детей Пушкина, то есть определяться русской литературой.

Когда убежденный коммунист Крымов из романа Гроссмана «За правое дело» попадает под арест, то вспоминает строки из «Одиссеи»: «Также скажи, отчего ты так плачешь? Зачем так печально / Слушаешь повесть о битвах данаев, о Трое погибшей? / Им для того ниспослали и смерть, и погибельный жребий / Боги, чтоб славною песнею были они для потомков»[113][114].