Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

В конце восьмой песни «Одиссеи» Алкиной обращается с этими словами к незнакомцу – мы знаем, что им оказывается Одиссей, – который рыдает, слушая песни Троянской войны. Кажется, Гомер имеет в виду (по крайней мере так считает герой Гроссмана), что Троянская война произошла для того, чтобы в память о ней могли сочинить эпосы, столпы греческой культуры. По мнению Гроссмана, Россия сохранила это ощущение истории как материал для литературы. Боги навлекли на Россию бесчисленные беды, чтобы о них можно было написать романы. Варлам Шаламов, возможно, лучший автор рассказов после Чехова, как-то сказал Пастернаку, что «перед будущим наше время будет оправдываться тем, что вы в нем жили»[115]. Таким образом, история могла оправдать эпоху, а также целый народ.

Писателя Владимира Короленко, наполовину украинца и наполовину русского, однажды спросили, какую страну он считает своей родиной. Его ответ стал широко известен: «[Моей родиной] стала прежде всего русская литература»[116]. Светлана Алексиевич фактически повторила слова Короленко, когда в заключение своей речи на вручении Нобелевской премии по литературе произнесла: «У меня три дома: моя беларуская земля, родина моего отца, где я прожила всю жизнь, Украина, родина моей мамы, где я родилась, и великая русская культура, без которой я себя не представляю»[117]. Под великой русской культурой Алексиевич явно имела в виду русскую литературу. То, что ее родители были представителями других наций, не имело значения. Многие русские эмигранты ощутили на своем опыте, что в России живут посредством книг. Как и евреи, русские – люди книги или, скорее, книг[118].

Само собой разумеется, что человек должен был быть готов отдать жизнь за родину. Русская литература всегда была опасной. Великий поэт Осип Мандельштам, автор стихотворения, высмеивающего Сталина[119], знал, что, по словам его друзей, написал предсмертную записку. Его жена Надежда в своих мемуарах, ставших классикой русской литературы, писала, что, «выбирая род смерти, О. М. использовал замечательное свойство наших руководителей: их безмерное, почти суеверное уважение к поэзии. “Чего ты жалуешься, – говорил он, – поэзию уважают только у нас – за нее убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают”…»[120] Можно убивать поэтов, но сама поэзия, по словам Надежды Мандельштам, «странная штука: ее почему-то нельзя заживо похоронить, и она воскресает, несмотря на усилия даже такого мощного пропагандистского аппарата, как наш. “Я теперь успокоилась, – сказала мне Анна Андреевна [Ахматова] в шестидесятых годах. – Ведь мы узнали, до чего живучи стихи”…» В самой известной строчке из романа Булгакова «Мастер и Маргарита» отражается та же самая мысль. Возвращая сожженную Мастером рукопись, дьявол замечает: «Рукописи не горят»[121].

Говоря об уважении режима к литературе, Мандельштам не преувеличивал. Сталин особенно хорошо понимал ее важность. Именно поэтому он уговорил вернуться в Россию Максима Горького – писателя-эмигранта, критиковавшего борьбу Ленина со свободой самовыражения. Литературный и политический престиж Горького делал оправданными утверждения представителей соцреализма о том, что он является истинным наследником великой русской литературной традиции. Точно так же Сталин убедил писателя Алексея Толстого вернуться из эмиграции, чтобы он повсюду восхвалял его убеждения, ведь ни одна другая фамилия не заключала в себе столько литературной притягательности. Мой преподаватель Виктор Эрлих никогда не произносил имени этого писателя, называя его «перебежчиком», то есть предателем русской литературной традиции. Другой преподаватель, историк Фируз Казем-заде, выросший в сталинской России, вспоминал, что в самый пик Большого террора 1936–1938 годов дореволюционный дворецкий Алексея Толстого любому человеку, постучавшему в дверь, говорил: «Граф занят». Столь бесценна была фамилия Толстого, что ее носитель мог продолжать пользоваться своим дореволюционным титулом.

Многих удивляет тот факт, что сам Сталин очень любил читать. Стивен Коткин писал, что «у Сталина была страсть к книгам, в которые он вставлял закладки, чтобы быстро найти нужную страницу. К концу жизни в его личной библиотеке набралось более 20 000 томов». «Вождь всегда спрашивал, что я сейчас читаю», – вспоминал Артем Сергеев, некоторое время живший в семье Сталина. Советуя читать русских классиков, Сталин замечал, что «во время войны будет много ситуаций, с которыми в жизни ты не сталкивался. … А если ты много читал, у тебя в памяти уже будет подсказка, как себя вести и что делать. Литература тебе подскажет»[122]. Константин Симонов, несколько раз беседовавший со Сталиным, отмечал, что вождь живо интересовался литературой и обладал в ней обширными познаниями[123], которые впечатляли многих писателей.

Писатель Михаил Шолохов вспоминал, что, столкнувшись с трудностями при публикации своего романа «С потом и кровью», он обратился к Сталину, который прочел рукопись за три ночи. Когда Шолохова вызвали к Сталину, на встрече, кроме него, присутствовали редактор «Правды» Лев Мехлис, нарком по военным и морским делам Климент Ворошилов и нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Разве можно представить, чтобы какой-нибудь западный президент или премьер-министр думал о том, будет опубликована книга или нет, или пожелал, чтобы его вердикт выслушали министры, занимающиеся военными вопросами и экономикой? Шолохову позволили опубликовать роман под измененным названием «Поднятая целина»[124].

В свою работу «Читатели “Нового мира”» (The Readers of «Novyi Mir») историк Денис Козлов включил длинный перечень указов Политбюро, касавшихся литературных журналов. Американец может спросить, неужели им было больше нечем заняться? Однако престиж русской литературы делал это беспокойство оправданным. Говоря словами Козлова, «литература занимает в России центральное место». Особенно заметно это стало после Второй мировой войны, когда литература и литературные журналы стали больше обычного интересовать не только читателей-интеллектуалов, но также «инженеров, рабочих, учителей, врачей, студентов и солдат». Во время оттепели, последовавшей за смертью Сталина, «читатели месяцами занимали очереди в библиотеки», а «за собраниями читателей порой следила конная милиция»[125].

Толстая вспоминала, что в брежневскую эпоху застоя жизнь обычных людей была тяжелой, но интерес к литературе вырос еще больше. «Литература ценилась превыше всего. Книги стали своего рода денежной единицей. Чтобы приобрести особо редкие книги, люди тратили огромные суммы или кропотливо перепечатывали книги на старых печатных машинках …. Воровали журналы из соседских почтовых ящиков. Грабители вскрывали квартиры и уносили книги»[126].

«Когда появлялась какая-то книга, о ней только и говорили», – отмечала Кэтлин Парте[127]. Это мог быть самиздат – неологизм, созданный по образцу советского акронима Госиздат, то есть государственное издательство – в данном случае слово означало «самостоятельная публикация», когда люди дословно переписывали книги. Или же это могло быть особенно смелое сочинение официальной литературы. «С конца 1987 по 1989 год [период гласности] все люди в метро и автобусах, кажется, одновременно читали одно и то же, – отмечал американский журналист Дэвид Ремник. – Один