Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

в то время как учитель литературы соединяет все знания в значимое и облагораживающее целое. «Один только преподаватель литературы … имеет возможность связать в одно все гуманитарные науки, обобщить их широким философским мировоззрением и пробудить таким образом в сердцах молодых слушателей стремление к возвышенному идеалу. В России эта задача выпадает, естественно, на долю преподавателя русской словесности»[155].

Помня о своем высоком нравственном долге, писатель должен призывать и убеждать читателей сопереживать страданиям других людей. Алексиевич, открывшая новые способы писать о боли, утверждала, что «наш главный капитал – страдания. Не нефть, не газ – страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем». С присущей ей иронией она говорила, что русская история предоставляет бесконечный материал писателю. «Два главных русских слова: война и тюрьма»[156].

В своей книге «У войны не женское лицо» Алексиевич писала о боли, которая, будучи правильно осмысленной, является ключом к «тайне самой жизни». Ничто другое не способно приблизить нас к этой тайне:

«Вслушиваюсь в боль… Боль, как доказательство прошедшей жизни. Других доказательств нет, другим доказательствам я не доверяю. Слова не один раз уводили нас от истины.

Думаю о страдании как высшей форме информации, имеющей прямую связь с тайной. С таинством жизни. Вся русская литература об этом. О страдании она писала больше, чем о любви»[157].

«Вся русская литература об этом», а те произведения, где не говорится о страдании, не могут считаться русской литературой.

Подобно тому как человека могут выслать из России, точно так же его могут изгнать из русской литературы, если он ведет себя не в согласии с совестью и отказывается сопереживать другим страдающим, особенно писателям. На XXIII съезде КПСС в 1966 году Шолохов осудил писателей-диссидентов Андрея Синявского и Юлия Даниэля, попытавшихся опубликовать за рубежом свои «порочащие» сочинения. Даниэля приговорили к пяти годам, а Синявского к семи годам заключения в исправительно-трудовой колонии строгого режима. «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а “руководствуясь революционным правосознанием”, – гремел Шолохов, – ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни!»[158]

Редактор и писатель Александр Твардовский в своем дневнике писал, что «Шолохов теперь бывший писатель». В открытом письме писательница Лидия Чуковская также осудила Шолохова от имени русской литературы. Она отмечала, что никогда прежде русский писатель не заявлял, что его коллега-писатель не получил достаточно сурового наказания! «Вспомните, наконец, “Тихий Дон”: с какой осторожностью, с какой глубиной понимания … относится автор к ошибкам, проступкам и даже преступлениям против революции, совершаемым его героями! От автора “Тихого Дона” удивительно было услышать грубо-прямолинейный вопрос …» – писала Чуковская. Очевидно, Шолохов забыл истину, известную всем русским писателям и читателям: литература в ее высшем проявлении стоит над Уголовным кодексом. «Литература уголовному суду не подсудна», – заключала Лидия Чуковская. Поскольку Шолохов присоединился к тем, кто все-таки осуждал ее, Твардовский, Чуковская и другие исключили из русской литературы писателя, лучшим романом которого они продолжали восхищаться[159].

Задолго до Лихачева, Алексиевич и Чуковской, в те времена, когда такое представление о русской литературе было еще свежо, его высмеивал герой романа Тургенева Рудин. Мизантроп Пигасов объяснял, почему «не любит нашу нынешнюю [русскую] литературу:

«Я недавно переезжал через Оку на пароме с каким-то барином. Паром пристал к крутому месту: надо было втаскивать экипажи на руках. У барина была коляска претяжелая. Пока перевозчики надсаживались, втаскивая коляску на берег, барин так кряхтел, стоя на пароме, что даже жалко его становилось… Вот, подумал я, новое применение системы разделения работ! Так и нынешняя литература: другие везут, дело делают, а она кряхтит»[160].

Открытие истины

Помимо роли совести нации, русский писатель, согласно традиции, имеет особый доступ к истине. В «Мастере и Маргарите» роман Мастера об Иисусе и Понтии Пилате полностью совпадает с реальными событиями. В тех местах, где он противоречит Евангелию, именно оно признается ошибочным, и в романе Мастера имеется точное объяснение такого различия.

Мастер интуитивно распознает истину, потому что он настоящий мастер литературного ремесла. Со времен Белинского преобладало убеждение в том, что для правдивого описания исторических событий необходимо ознакомиться не только с фактами, но и с историческими романами[161]. Историки исследуют факты, а писатель раскрывает глубочайшую истину. Содержание «глубочайшей истины» варьируется от писателя к писателю и от эпохи к эпохе, но в ней всегда присутствует осмысление событий.

Предположительно Сталин говорил, что «смерть одного человека – трагедия, смерть миллионов – статистика», и именно такой точки зрения придерживаются академические историки[162]. Они обсуждают общие цифры, но не касаются смерти одного человека. Да и как они могут это делать? В отличие от историков, великие писатели возвращают нас к ощущению того, что каждая смерть является индивидуальной трагедией. Миллионы убитых Сталиным умерли каждый по отдельности, как могло случиться и с нами самими. Когда Солженицын придумал для «Архипелага ГУЛАГ» подзаголовок «Опыт художественного исследования», он, помимо всего прочего, сообщил о своем намерении пробудить в читателях чувство искупительного страдания.

Обозревая книгу по истории Украины, Белинский заметил, что «такие истории имеют свою цену и свое достоинство, как обработанные ученою рукою материалы для художника-историка. Понять значение и проникнуть в жизненную сторону фактов можно только поэтическим чутьем. … Отсюда видно, что история требует творчества …»[163]. Историки не должны выходить за рамки источников, утверждал Белинский, однако из литературного произведения мы можем узнать о прошлом больше, чем из непосредственного опыта.

В своем знаменитом сочинении «Когда же придет настоящий день?» (заглавие, придуманное им в ответ на роман Тургенева «Накануне») Добролюбов утверждает, что независимо от того, знает писатель об этом или нет, величайшее литературное произведение раскрывает самые глубокие истины об обществе. Поэтому проницательный критик способен извлечь из него важные факты, недоступные для понимания иными способами:

«Что начинает водворяться и преобладать в нравственной жизни общества – на это у нас нет другого показателя, кроме литературы …. Вот почему и полагаем мы, что как скоро в писателе-художнике признается талант, то есть уменье чувствовать и изображать жизненную правду явлений, то, уже в силу этого самого признания, произведения его дают законный повод к рассуждениям о той среде жизни, о той эпохе, которая вызвала в писателе то или другое произведение»[164].

Требования великой литературы формируют то, что пытается показать писатель, порой даже против его намерения. В связи с этим Добролюбов утверждает, что «если уже г. Тургенев тронул какой-нибудь вопрос в своей повести … это