Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

место соцреализму, показывающему неизбежное становление идеального мира. Автору, пишущему в духе соцреализма, надлежало сосредоточиться на людях будущего, «положительных героях», демонстрирующих абсолютную «партийную идейность». Настоящим положительным героям не нужно приводить свое мировоззрение в соответствие с линией партии, что требует определенных усилий, потому что их партийное мировоззрение настолько совершенно, что никаких усилий уже не нужно. Многогранность, автотомия, муки выбора, столь блистательно описанные в литературе XIX века, теперь становятся признаками проклятого прошлого. По мнению советских властей, изображать современных людей таким образом – значит впадать в «психологизм»[196].

Герои Чернышевского, преодолевшие психологическую многогранность, стали прообразами советских положительных персонажей. Лопухов не подвержен ни малейшим сомнениям. В Советском Союзе пытались создать людей столь же убежденных. Мэтьюсон отмечал, что когда две традиции сталкиваются друг с другом, «изумление сталкивается с достоверностью»[197].

Две истины

Разумеется, отмечали советские теоретики, еще слишком рано для поиска положительных персонажей, напоминавших героев литературных произведений соцреализма. И именно поэтому такая литература нужна. По словам секретаря Исполкома Коминтерна Карла Радека, «мы не фотографируем жизнь. Из всей совокупности феноменов мы выбираем самый главный. Писать обо всем без исключения – не есть реализм. Реализм означает, что мы делаем выбор с точки зрения того, что является самым важным, с точки зрения основополагающих принципов»[198]. Если этот пример использования слова «реализм» покажется вам странным, подумайте о философском различии между реализмом, который подтверждает наличие абстрактных универсалий, и номинализмом, утверждающим, что это всего лишь удобные названия.

В этом и заключается главное различие между двумя традициями, обретшими новую жизнь в советскую эпоху. Для авторов-формалистов, считавших себя последователями Чернышевского и радикальных журналистов, реальность в основном была похожа на реальность Платона. Самыми реальными были не грубые факты, а нечто возвышенное. Истина являлась не эмпирической, как полагали «буржуазные объективисты», а «символической», то есть истиной грядущего мира. В отличие от них писатели, придерживавшиеся традиций Толстого, Достоевского и Чехова, настаивали на том, что жизнь надо изображать такой, какая она есть, и людей такими, какие они есть, а не «положительными героями», а в произведениях передавать правдивость реального опыта.

Василий Гроссман столкнулся с трудностями при публикации своего первого произведения о жизни горняков, ряд отрывков из которого редактор посчитал «контрреволюционными». Гроссман обратился к Горькому, самому влиятельному советскому литератору. «Я писал то, что видел, живя и работая три года на шахте Смолянка-11. … Я писал правду. Это, может быть, суровая правда. Но ведь правда никогда не может быть контрреволюционна». Горький ответил ему: «Автор говорит: “Я писал правду”. Ему следовало бы поставить пред собою два вопроса: один – которую, другой – зачем? Известно, что существует две правды и что в мире нашем количественно преобладает подлая и грязная правда прошлого, а – на смерть ей – родилась и растет другая правда»[199].

Гроссман до конца жизни не забыл этот ответ, который, по его мнению, приравнивал ложь к высшей форме правды. Он делал все возможное, чтобы придерживаться истины, как ее понимали великие писатели-реалисты. В романе Гроссмана «За правое дело» одна из героинь, Маруся, говорит, что ей не нравятся картины Жени. Она называет их «таинственной живописью, которую никто не понимает», и вместо этого советует ей рисовать пропагандистские плакаты. «Я знаю, что ты скажешь дальше, – продолжает Маруся. – Будешь говорить о правде жизни… Сколько раз мне повторять, что есть две правды? Одна правда жизни, которую навязало нам наше проклятое прошлое. А еще правда действительности, которая победит это прошлое. Я хочу жить этой правдой, правдой будущего»[201].

«Ты о людях говоришь, – возражает ей Женя, – словно их не бабы рожали, а редактора газет». Их подруга Софья Осиповна отвечает словами Гроссмана: «Нет, Маруся. Ты не права. Скажу тебе как хирург, что правды не две, а одна. Когда я режу кому-нибудь ногу, я не думаю о двух правдах. Если мы будем делать вид, что правды две, то у нас будут неприятности»[202][203].

Когда Алексиевич отправила в издательство рукопись своей книги «У войны не женское лицо», цензор сказал ей: «Вы показываете грязь войны. Нижнее белье. У вас наша Победа страшная. … Чего вы добиваетесь?» Когда она ответила «правды», цензор возразил: «А вы думаете, что правда – это то, что в жизни. … Для вас она такая низкая. Земная. Нет, правда – это то, о чем мы мечтаем. Какими мы хотим быть!»[204]

Жизнь как представление

Радикалы были особенно склонны к описанию жизни с использованием восторженных литературных форм. Участники восстания декабристов 1825 года уже представляли себя героями великой драмы, в которой даже поражение окажется трагическим успехом. В соответствии с этой традицией поэт-декабрист Александр Одоевский восторженно восклицал перед восстанием: «Как славно мы умрем!»[205] Декабристы, точнее, их придуманные образы из легенд многих вдохновили на мятеж. В основу этих легенд легли стихи и жизнь казненного декабриста Кондратия Рылеева. Интересно, что первый значительный журнал Герцена «Полярная звезда» (1855), опубликованный за границей, был назван в честь альманаха, который издавали Рылеев и другой декабрист, Александр Бестужев. На обложке журнала Герцена была гравюра с изображением пяти казненных декабристов. Легенды о «женах декабристов», которые предпочли вслед за осужденными мужьями отправиться в Сибирь, стали образцом поведения для радикально настроенных женщин.

По замечанию историка Айлин Келли, «трагическое поражение мятежников, за которым последовали казни и ссылки, подарило их соотечественникам коллективный идеал образцового романтического героя»[206]. Подражание революционеров литературным персонажам, хотя и не ограничивалось только ими, стало их характерной чертой и составляло важную часть революционной традиции. Герои их любимых произведений, особенно романа «Что делать?», оказались необычайно популярными у молодых людей. В результате предсказания Чернышевского по поводу созданных ими типажей начали сбываться.

Разумеется, в странах Запада романтизм вдохновлял молодых людей на подражание жизни (и смерти) Вертера Гёте – «Страдания юного Вертера» (Die Leiden des jungen Werther) – и Байрону, как самому поэту, так и героям его произведений. Но в России эта традиция не только укоренилась, но продолжала сохраняться и даже набирать обороты после завершения эпохи романтизма[207].

И это упорство вновь подтверждает огромное влияние русской литературы. Как отметил Борис Гаспаров, русские не только считали литературу «решением нравственных проблем … ответом на важнейшие философские вопросы … [и] политической программой для изменения общества», но и «универсальным справочником жизни … кодексом поведения»[208].

Свое эссе о романе Тургенева «Накануне» Добролюбов завершил пророческим призывом к русским людям стать похожими на бесстрашного героя-болгарина Инсарова. Тургенев, по мнению Добролюбова, создал пример, достойный подражания. «Он [русский Инсаров] необходим для нас, без него