Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

и официальные документы представляли собой “новояз” в чистом виде, наравне с ними существовали бессмертные сокровища западной и русской литературы. Печать, чтение и восхищение имипомогли сохранить здравомыслие тем, кто столкнулся с безумной сталинской действительностью, и спасти глубочайший гуманистический аспект русской литературы»[231]. Под западной литературой Яковлев подразумевает такие произведения (к примеру, романы Стерна, Бальзака и Диккенса), которые вошли в канон и стали прочитываться в русской манере. «Гуманистические» произведения – русская классика и присоединившиеся к ней зарубежные сочинения – сохранили, по словам Дениса Козлова, «независимую власть, и однажды авторитет классиков мог обернуться против языка и целей индоктринации»[232].

В знаменитом исследовании послереволюционной русской культуры Юрия Слёзкина под названием «Дом правительства» (The House of Government) делается вывод, что «большевики в России не понимали, что, читая своим детям Толстого … они становятся могильщиками собственной революции». Дети большевистских вождей-утопистов дома читали Диккенса, Бальзака и Толстого и почти не интересовались каноном соцреализма. «Все сокровища мировой литературы, – продолжает Слёзкин, – единодушны в проповеди антиапокалиптического гуманизма», противоречившей большевистской этике[233].

Несомненно, Слёзкин преувеличивает роль русской литературы в гибели коммунизма, но то, что известный исследователь истории России выдвигает такой тезис, говорит само за себя. Разве где-то, кроме России, можно было поверить, что захвативший власть режим и цивилизация будут свергнуты благодаря чтению классической реалистической литературы?[234]

2. Интеллигенция

Ни один класс в русской истории не оказал более серьезного влияния на судьбу нации и всего современного мира, [чем интеллигенция].

Мартин Малиа[235]

«Силу художественного гения у нас почти безошибочно можно было измерять степенью его ненависти к интеллигенции», – заявлял критик Михаил Гершензон в нашумевшем сочинении «Вехи: сборник статей о русской интеллигенции» (1909)[236]. Если какая книга и вызывала скандал в дореволюционном обществе, то именно эта. Сочинение, в котором семь выдающихся мыслителей резко критиковали интеллигенцию, стало самым широко обсуждаемым или, точнее, порицаемым произведением того периода. Примерно за год оно пережило пять изданий: в последнем появилось приложение с перечнем более двухсот книг и статей, написанных в ответ на книгу[237]. Отдельные авторы, журналы и даже политические партии печатали свои ответы, в которых не только разносили антологию в пух и прах, но и высказывали свои претензии. Можно представить, насколько нашумевшей была эта книга об интеллигенции, потому что один из современных историков, полагавший, что ее прочел каждый интеллигент, использовал размер тиража для высчитывания процента интеллигенции[238].

Чтобы понять, почему эта антология задела за живое, необходимо прежде всего осознать, что семь ее выдающихся авторов использовали термин «интеллигенция» в значении, кардинально отличающемся от того, что существует в современном английском языке. В Англии никогда не было интеллигенции в этом смысле слова, и, по мнению семи мыслителей, именно к такому положению дел должна была стремиться и Россия.

Слово «интеллигенция» появилось в России около 1860 года[239]. Этот русский термин очень сложно объяснить по ряду причин[240]. Во-первых, группа, изначально получившая это название, в течение последующих десятилетий разрослась и видоизменилась. Во-вторых, вопрос «что есть интеллигенция?» в скором времени стал требовать не эмпирического описания, а программы будущего России. Вместо того чтобы спросить, как будет развиваться Россия, задавали вопрос: какой должна стать интеллигенция? Или, как объяснял Солженицын, «во всех этих поисках [значения интеллигенции] высшая затрудненность … не в характеристике реально существующей общественной группы, а в разности желаний: кого мы хотели бы видеть под именем интеллигенции»[241].

Этот термин может использоваться в различном смысле, как широком, так и более узком, что еще больше затрудняет понимание. Когда рассказчик «Странной истории» Тургенева (1869) посещает провинциальный город, старый знакомый сообщает ему, что «послезавтра в дворянском собрании большой бал. Советую съездить: здесь не без красавиц. Ну и всю нашу интеллигенцию вы увидите»[242]. В данном случае широкое значение этого термина отличается от определения, даваемого таким людям, как Базаров из тургеневских «Отцов и детей»[243]. Более узкое значение обычно определяют как «интеллигенция в строгом смысле этого слова» или «собственно интеллигенция»[244]. Это значение имели в виду авторы «Вех», как совершенно верно предположили их разгневанные читатели[245].

Здесь мы будем рассматривать интеллигенцию в строгом смысле слова, определение которого зачастую давали люди, не принадлежавшие к интеллигенции. «Например, духовные лица у нас никак не интеллигенция, да? – спрашивает Варсонофьев в романе Солженицына “Август Четырнадцатого”. – И всякий, кто имеет ретроградные взгляды, – тоже у нас не интеллигент, хоть будь он первый философ. Но уж студенты – непременно интеллигенты, даже двоечники…»[246].

Чтобы принадлежать к интеллигенции, недостаточно было быть образованным. Историк Стюарт Рэмзи Томпкинс перефразирует наблюдение, часто встречающееся в исследовании интеллигенции: «Западные авторы часто путают “интеллигенцию” с “интеллектуалами” в значении “образованные люди”. На деле же все с точностью до наоборот»[247]. Вне зависимости от того, насколько хорошо (или плохо) был образован человек, ему следовало придерживаться правильных взглядов. В сборнике «Вехи» либеральный (ранее марксистский) политик Петр Струве отмечал, что «слово “интеллигенция” может употребляться, конечно, в различных смыслах. … Мы разумеем под этим наименованием даже не “образованный класс”. … Интеллигенция [в строгом смысле слова] в русском политическом развитии есть фактор совершенно особенный», и к ней могут принадлежать лишь люди с определенными политическими убеждениями[248].

«С этой точки зрения, – объяснял Струве, – интеллигенция … объявилась … лишь в эпоху реформ», то есть в правление Александра II[249]. Струве указывал, что мыслители прошлого, такие как Радищев, Новиков и Чаадаев, которые, безусловно, были хорошо образованы и в наше время могли бы быть причислены к интеллектуалам, не могут быть отнесены к интеллигенции «в этом смысле слова», так же как и Пушкин, Гоголь и Лермонтов[250].

Разумеется, у интеллигенции, оформившейся в эпоху Александра II, были предшественники, и существовала традиция называть отдельных мыслителей предыдущего поколения – «отцов» в формулировке Тургенева – представителями класса предынтеллигенции или протоинтеллигенции. Герцен и Бакунин играли особенно важную роль в 1860-х годах, а собственно Бакунин и в 1870-х годах[251]. И если кого-то и восхваляли как родоначальника интеллигенции, так это Виссариона Белинского. Как мы увидим далее, личность Белинского не в меньшей степени, чем его идеи, вызывала симпатию у многих людей, которые в остальном полностью отличались друг от друга. Теоретик народничества Михайловский очень ценил имевшийся у него бюст Белинского, и именно Белинскому Тургенев посвятил «Отцов и детей», возможно, по той причине, что его почитали и отцы, и дети.

В своей классической «Истории русской общественной мысли» (1907) историк-народник Р. В. Иванов-Разумник отмечал, что термин «интеллигенция» появился