Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

свидание с узником-героем». Жизнь Веры Фигнер, продолжают восторгаться тетушки, заслуживает эпоса. Такие женщины, по их словам, – это «слава России! Пробрало же старого Тургенева». Многие настоящие люди погибли, чтобы вдохновленные ими убийцы смогли сыграть выдуманную роль[216].

Стоит отметить, что самый известный из всех террористов, Борис Савинков, также написал несколько романов о террористах под псевдонимом Ропшин[217]. Как заметила Линн Эллен Патик, обе карьеры Савинкова начались одновременно в 1903 году, когда он опубликовал свое первое произведение и вступил в Боевую организацию партии эсеров. Под его руководством эта группа террористов убила министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве (1904) и дядю царя, великого князя Сергея, московского генерал-губернатора (1905).

В 1909 году Савинков опубликовал «Коня бледного» – первую из серии повестей о терроризме. Все они стали частью того, что Патик называла «самомифологизацией Ропшина-Савинкова», на основе «неоромантической культурной мифологии русского модернизма». Савинков тщательно выбирал жанр своего жизнеописания. «Будучи представителем дворянства, эстетом-космополитом и денди, Савинков избрал тип авторства, оставленный в наследство русской литературе … лордом Байроном и адаптированный Александром Пушкиным и Михаилом Лермонтовым, которые были любимыми писателями Савинкова»[218]. Он сохранял рецензии на свои книги вместе с газетными вырезками, в которых рассказывалось о его террористических подвигах. В одно произведение могло войти и то и другое.

Совершенно ясно, что Савинков писал романы и мемуары для прославления терроризма. Но я полагаю, что верно и обратное: он прибег к терроризму прежде всего для того, чтобы получить захватывающий материал для своей прозы. Хорошо известно, что Савинков был равнодушен к идеологии и занимался бы своим делом под любым флагом. Терроризм и литература, революция и чтение: Савинков объединил два наиболее престижных русских вида деятельности.

Два канона

Революционеры и писатели превозносили свои каноны, соперничавшие с начала эпохи правления Александра II. Первый канон, который иногда называли «эстетическим», представлен шедеврами, которые обычно первыми приходят в голову. Во втором ведущую роль играли радикальные «журналисты» и революционеры, а роман «Что делать?» возвышался над всеми остальными произведениями искусства. Террорист Лев Тихомиров обнаружил величайший творческий талант в «революционных публикациях, [таких как] … “Народная воля”»[219].

Придерживаясь этого альтернативного канона, многие русские радикалы участвовали в процессе сакрализации литературы и писателей. «Никогда … писатель не занимал у нас в России такого почетного места», – замечал Николай Шелгунов. Этот радикальный журналист описывал публичные чтения авторами своих работ так, словно говорил о религиозном возрождении: «Это был не энтузиазм, а какое-то беснованье, но совершенно верно выражавшее то воодушевление, которое вызывал в публике писатель»[220].

Разумеется, некоторые радикалы полностью отвергали литературу. По словам Писарева, Пушкин «укрепляет те общественные предрассудки, которые каждый мыслящий человек обязан разрушать»[221]. «Вы любите Пушкина? – вопрошал он. – Восхищайтесь своим возлюбленным Пушкиным» – «сонной фигурой праздношатающегося шалопая», «шутом, пристрастившимся к пошлым фокусам», «душой русского барского остроумия»[222].

Называя свою разновидность материализма «реализмом», Писарев утверждал, что «эстетика и реализм действительно находятся в непримиримой вражде между собою, и реализм должен радикально истребить эстетику …. Эстетика есть самый прочный элемент умственного застоя и самый надежный враг разумного прогресса»[223]. Свою известную статью на эту тему Писарев назвал «Разрушение эстетики».

Как верно подметил историк Евгений Ламперт, Писарев «не всегда понимал, выступает ли он против идеалистического представления о прекрасном или же превосходства “формы над содержанием” в произведениях искусства»[224]. К тому же сам Писарев также был своего рода эстетом. И все же он прославился именно своими бескомпромиссными суждениями о литературе. Он заявлял, что искусство бесполезно, в то время как «последовательный реализм безусловно презирает все, что не приносит существенной пользы»[225]. Любовь к искусству, презрительно заявлял он, похожа на «нежную привязанность старой девки к кошкам, попугаям и моськам»[226].

«Нигилисту были противны бесконечные толки о красоте», когда «всякий предмет искусства покупался на деньги, выколоченные у голодающих крестьян или у обираемых работников», объяснял Кропоткин. Эту критику он облек в следующие грандиозные слова: «Пара сапог важнее всех ваших мадонн и всех утонченных разговоров про Шекспира»[227].

Поскольку русская литература считалась чем-то священным, подобные комментарии сопровождались восхитительным ощущением святотатства. Если хотите шокировать, то лучше отвергать русскую классику, чем критиковать религию. В манифесте футуристов «Пощечина общественному вкусу» Давид Бурлюк, Александр Кручёных, Велимир Хлебников и Владимир Маяковский заявляли: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности». Конечно, к этому времени сам манифест уже превратился в литературный жанр[228].

Большевистская революция заставила многих людей задаться вопросом, следует ли отвергнуть высокую культуру прошлого, являвшуюся продуктом враждебного социального класса. В своей поэме «Радоваться рано» (1918) Маяковский потребовал поставить величайшие произведения искусства к стенке и расстрелять. Алексей Гастев, руководитель объединения «Кузница», призывал к полной трансформации искусства как части движения за «механизацию не только производственного процесса», но и «повседневного мышления …, чтобы сделать индивидуальное мышление невозможным». Должно существовать только коллективное искусство, полностью отличное от индивидуалистского искусства прошлого[229]. Историк Ричард Стайтс отмечал, что на первой конференции Пролеткульта (Пролетарские культурно-просветительские организации, созданные в 1917 году) один восторженный участник заявил, что «вся культура прошлого должна быть объявлена буржуазной, что в ней, за исключением естественных и технических наук … нет ничего достойного жизни, и Пролеткульт начнет работу по уничтожению старой культуры». Стайтс отмечал высказывание одного из основателей Пролеткульта, Павла Бессалько, о том, что писателям больше не нужны «их старшие братья», то есть дореволюционные классики, а также упоминал о плане тамбовского Пролеткульта «сжечь все книги в уверенности, что первого числа нового года все полки будут заполнены произведениями пролетарских писателей!». Если, как утверждала марксистская доктрина, культура являлась всего лишь надстройкой экономической базы, значит, превосходящая экономическая база социализма неизменно породит культуру, превосходящую все то, что существовало прежде[230].

Подобные рассуждения привели к массовому уничтожению культурных ценностей «красными кхмерами» и маоистскими красногвардейцами, однако престиж русской литературы и вера в ее несравненную силу склонили большевиков к другому решению. Соцреализм должен был стать ведущим советским эстетическим течением, но дореволюционный реализм будет по-прежнему почитаться как славное русское достижение. Вместо уничтожения и забвения русские классики будут интерпретированы в соответствии с марксистско-ленинскими традициями.

Некоторые историки культуры разглядели в этом решении начало распада коммунизма. Сохранив «эстетическую» традицию, большевики также сохранили заключенные в ней ценности, которые, как полагали историки, противоречили ценностям большевизма. Член Политбюро Александр Яковлев, которого называли интеллектуальным движителем горбачевской гласности, объяснял свои реформистские взгляды чтением в юности великой литературы. «К счастью для нас, – замечал он, – “дивный новый мир” не реализовался в России в полной мере. Хотя идеология, газеты