Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

чтобы «Тургенев, вы, Фет, я и все, кто разделяют и будут разделять наши убеждения», основали журнал, «куда должно быть притянуто» «все, что является и явится чисто художественного. … Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило образованный вкус»[185].

В своем романе «Отцы и дети» (1861) Тургенев также защищает искусство от требований пропаганды[186]. Главный герой Базаров в целом разделяет взгляды Чернышевского на искусство, но затем, к своему смятению, понимает, что этот эстетический «нигилизм» не только ошибочен, но и делает его беззащитным перед манипуляциями.

В статье «По поводу “Отцов и детей”» Тургенев отмечает, что многие критики полагают, что роман начинается с идеи, которую автор собирается отстаивать, для чего и выбирает подходящего персонажа. Это может быть справедливо в отношении писателей, являющихся любимцами радикалов, но не это «происходит в душе автора», подобного Тургеневу. Автор крупного литературного произведения, продолжает Тургенев, заботится не о том, чтобы проводить в жизнь свои философские идеи, а в том, чтобы сохранять верность истине, которая зачастую противоречит этим идеям. Таким образом, критики «не хотят верить, что точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни – есть высочайшее счастие для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями»[187].

В подтверждение своей точки зрения Тургенев напоминает читателям, что хотя он и является неисправимым западником, его герой Паншин из романа «Дворянское гнездо» демонстрирует всю пошлость западничества. «Почему я это сделал? – задается вопросом Тургенев. – Потому, что в данном случае – таким именно образом … сложилась жизнь, а я прежде всего хотел быть искренним и правдивым». Персонажи нередко удивляют авторов-реалистов. В отличие от них, персонажи Чернышевского, будучи лишь его рупорами, не способны сказать или сделать чего-либо неожиданного[188].

Чтобы подобные неожиданности были возможны, продолжает Тургенев, авторам требуется полная свобода от необходимости выражения одобренного мнения. «Нужна свобода, полная свобода воззрений и понятий», чтобы можно было руководствоваться не предвзятыми понятиями или дорогими сердцу чувствами, а «неумолимой правдивостью в отношении к собственным ощущениям». Для настоящего писателя творческий процесс представляет собой не только поиск самовыражения, но и поиск возможностей сделать своих персонажей реальными, а сюжет правдоподобным[189]. Чехов также сопротивлялся постоянному давлению сил, стремившихся сделать его произведения тенденциозными или высказать определенное суждение о его героях. Он утверждал, что задача писателя состоит не в том, чтобы разрешать вопросы, а в том, чтобы правильно их задавать.

Следовательно, фундаментальные разногласия между двумя традициями касались не только того, каких авторов стоит предпочесть, но и того, какой должна быть литература вообще. Радикалы осуждали призывы к «свободе искусства» и выступления в защиту произведений, в которых не прослеживались однозначные политические тенденции, называя их «искусством ради искусства», привлекательным лишь для аристократов, буржуазных индивидуалистов и тех, кто поддерживал существующий несправедливый порядок вещей. В своей статье от 1905 года «Партийная организация и партийная литература» Ленин заявлял:

«Долой литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, “колесиком и винтиком” одного-единого, великого социал-демократического социализма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединенной социал-демократической партийной работы. … Найдутся даже, пожалуй, истеричные интеллигенты, которые поднимут вопль по поводу такого сравнения, принижающего, омертвляющего, “бюрократизирующего” свободную идейную борьбу, свободу критики, свободу литературного творчества и т. д., и т. д. По существу дела, подобные вопли были бы только выражением буржуазно-интеллигентского индивидуализма»[190].

Советская власть сделала эту статью основой своей литературной политики.

Думаю, мы можем согласиться с пересмотром общепринятого представления американцев о русской литературной традиции Руфуса Мэтьюсона:

«Традиционное мнение, поддерживаемое, к примеру, Эдмундом Уилсоном … о том, что в России писатели и критики-радикалы спокойно сосуществовали в некоем альянсе, в основе которого находилось их общее неприятие существующего порядка, должно уступить место новому пониманию того, что на самом деле связывало их между собой и что в итоге их разделило …. Все точки соприкосновения между ними были уничтожены глубинными противоречиями. … В 1860 году произошел глобальный разрыв, положивший начало появлению фундаментального противостояния во взглядах на литературу»[191].

Это противостояние, по утверждению Мэтьюсона, продолжалось и в советском периоде.

Андрей Жданов (ведущий участник сталинской кампании 1946 года против Анны Ахматовой, Михаила Зощенко и других недостаточно идейных писателей) апеллировал к радикальной традиции, которой следовала советская литература: «Лучшая традиция советской литературы является продолжением лучших традиций русской литературы XIX века, традиций, созданных нашими великими революционными демократами – Белинским, Добролюбовым, Чернышевским, Салтыковым-Щедриным, продолженных Плехановым и научно разработанных и обоснованных Лениным и Сталиным»[192]. «Лучшая традиция» русской литературы, по Жданову, состоит, за исключением Салтыкова-Щедрина, только из «журналистов» и революционеров. В нее не входят Тургенев, Толстой, Достоевский и Чехов.

Что есть истина?

Конечно, радикалы не объявляли себя противниками истины. Скорее они нашли для слова «истина» новое определение, охватывавшее не только настоящую действительность, поддающуюся наблюдению, но и неизбежное будущее, построение которого идет прямо сейчас. Великие писатели выделяют «типажи», то есть прообразы людей, которых мало в настоящем, но которые будут преобладать в будущем. Они наделены тем, что Белинский называл «даром предвидеть в настоящем семена для будущего»[193].

В романе «Что делать?» главные герои, формирующие сюжет, – Лопухов, Кирсанов и Вера Павловна, – верят, что в скором будущем у большинства людей появятся их пока еще необычные добродетели. Передовые взгляды героев также станут обыденностью. Эти персонажи и есть те самые «новые люди» из подзаголовка книги – «Из рассказов о новых людях». «Недавно родился этот тип, – объясняет автор, – и быстро распложается». Мы можем судить, насколько быстро, потому что всего шесть лет назад «этих людей не видели; три года тому назад презирали», а через несколько лет «что будут они говорить, будет исполняться всеми». Вскоре «все будут этого типа» «добрых людей»[194].

Как только наступит это ближайшее будущее, процесс повторится, и новые люди уступят место еще более новым, столь же превосходящим их, как они теперь превосходят непросвещенных людей. Автор сообщает, что такой новый человек уже появился, и это почти сверхчеловек Рахметов, который практически не появляется в сюжете, поскольку его время пока не пришло. Но мы можем быть уверены в том, что если Лопухов и Вера – лучшие люди, то Рахметов – «цвет лучших людей», если они соль земли, то он «соль соли земли»[195]. Я не знаю ни одного другого произведения, где существовал бы такой дополнительный порядок деления.

Советская власть объявляла верность существующим фактам «буржуазным объективизмом». Это было лучшее, что мог дать век реализма, но оно должно было уступить