Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

служит ручательством за то, что вопрос этот действительно подымается или скоро подымется в сознании образованного общества». Все это важно объяснить, писал Добролюбов, «чтобы оправдать свой прием – толковать о явлениях самой жизни на основании литературного произведения»[165].

Это причудливая форма социологии: вместо того чтобы собирать эмпирические данные об обществе, необходимо прочесть его литературу. Если писатели достаточно талантливы, вы сможете понять все самое важное. Русские общественные мыслители регулярно обсуждали литературных героев – Онегина, Печорина, Чацкого, Обломова, Базарова, – как если бы они были реальными людьми или, точнее, как если бы они были реальнее реальных людей[166]. Катков, Писарев и другие сообщали факты о жизни Базарова, как будто имели дело с настоящим человеком, чья биография уже написана.

Белинский по-прежнему обращался к романтическому представлению об интуиции для объяснения проницательности писателя, а Добролюбов использовал туманное слово «талант», однако Толстой с его острым умом предложил более ясное объяснение. Художник Михайлов, которого Анна и Вронский навещают в пятой части «Анны Карениной», морщится, когда они пытаются приписать создание его впечатляющей работы «таланту». Он размышляет, что под этим словом они подразумевают «прирожденную, почти физическую способность, независимую от ума и сердца, которым они хотели назвать все, что переживаемо было художником». Михайлов знал, что они заблуждаются, объясняя его успех «техникой». На самом деле причина его в постоянном наблюдении за тем, чего не замечают другие. В течение жизни он приучил себя замечать важные подробности и сохранять их для дальнейшего использования. «Если бы малому ребенку или его кухарке открылось то, что он видел», тогда бы они могли рисовать так же, как и он. Того же мнения Толстой придерживался в отношении своего поразительного реализма[167].

Подумайте вот о чем: существуют объективные свидетельства того, что Толстой, Джордж Элиот и некоторые другие писатели понимали людей лучше, чем величайшие психологи. Если бы психологи понимали людей так, как они, то смогли бы создать портреты людей столь же правдоподобные, как портрет Анны Карениной или Доротеи Брук, однако этого не случилось. Этим писателям должно быть известно что-то такое, что психологи все еще пытаются понять. То же самое относится к изображенным ими картинам общества.

В романе «Война и мир» неоднократно объясняется, почему историки заблуждаются по поводу фактов и их значения. Конечно, события романа в основном являются вымышленными, но их общий облик, описание того, как именно они происходили, совершенно правдивы. Когда историк создает описания, не соответствующие тому, каким именно способом все происходило, писатель указывает на его наивность. В ряде эпизодов «Войны и мира» Толстой перефразирует или цитирует описанный историком случай, который, по его утверждению, не может быть правдой, потому что все произошло совсем не так. Большая часть «Войны и мира» представляет собой так называемое отрицательное повествование, то есть анализ того, что не могло случиться. Толстой зачастую приводит собственную трактовку событий, которая если и не является абсолютно верной, может быть тем не менее более вероятной, чем общепринятые версии историков[168].

В своем эссе «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» Толстой приводит причины, по которым его трактовка событий отличается от исторической. Прежде всего, ученые описывают исторических персонажей в момент, когда те принимают важные решения или совершают примечательные поступки. В конце концов именно из этого и состоит документальная проза. В результате появляется фальсификация, «необходимая ложь», «потому что Кутузов не всегда с зрительной трубкой, указывая на врагов, ехал на белой лошади». По максимуму используя скудные источники и додумывая все остальное, писатель может изобразить исторических персонажей «во всей их цельности». Писатель изображает людей такими, какими они являются, – сложными личностями со всей гаммой противоречивых чувств, со своими тревогами, интересами и недостатками. Если эти описания и не соответствуют фактам из подтвержденных источников, они хотя бы отображают настоящее поведение людей[169].

Но что еще важнее – «историк имеет дело до результатов события, художник – до самого факта события». В поисках причин историки находят в событиях зачатки того, что произошло позднее, словно эти более поздние события уже совершились, подобно тому как в романах факты-предвестники случившегося раскрываются по мере повествования. Для писателя такое ощущение исторического мировоззрения является заблуждением: Толстой называет его «ретроспективным», потому что каждый момент обладает собственной целостностью и потенциалом развития в разных направлениях. Для историка события прошлого являются всего лишь прошлым, а для писателя они предыдущее настоящее[170].

События у историков описываются более упорядоченно, чем это могло произойти в реальности. Всем известно, что Толстой – впервые! – описал сражение не так, как это делали в исторических книгах (левый фланг выдвинулся сюда, а правый – туда), а как настоящий хаос – такое описание по-прежнему было шокирующим, когда Джон Киган создал свое классическое сочинение «Лицо битвы» (The Face of Battle)[171]. Спросите солдат после сражения, что им довелось пережить, предлагал Толстой, «и в вас образуется величественное, сложное, до бесконечности разнообразное и тяжелое, неясное впечатление»[172]. Но затем офицеры должны писать рапорты, в которых их видение событий основывается на предыдущих, и потому они кажутся более упорядоченными, чем на самом деле. После этого высшее начальство в той же манере напишет свои донесения, и, наконец, на их основе появится официальный отчет. А потом происходит нечто неожиданное: люди начинают «вспоминать» события в соответствии с официальной версией, так что солдаты, разделенные большим расстоянием, вполне искренне рассказывают, как были свидетелями одних и тех же происшествий. И в «Войне и мире», и в «Анне Карениной» исследуется динамика памяти, делающая мир более упорядоченным, чем он есть на самом деле – процесс, продолжающийся с каждым актом вспоминания. По мнению Толстого, историки могут быть в курсе сознательного искажения официальных отчетов, однако в недостаточной мере понимают, что неосознанное введение в заблуждение происходит в результате процесса передачи сведений[173].

Разумеется, объяснение Толстым причин выдающейся проницательности писателей слишком преувеличено. Однако вне зависимости от того, оправдана эта проницательность или нет, его неординарная версия Наполеоновских войн стала вполне традиционной, превратившись в модель для историков более поздней эпохи. Вымышленные события, подобно вымышленным героям, определяют реальность.

Алексиевич также утверждает, что ей удалось сделать открытия, которые не сделали и, возможно, не могли сделать историки. Как и Толстой, она хочет шагнуть за пределы официальных версий, «канона», как она его называет, и выяснить, каким на самом деле был военный опыт, особенно для женщин. В центре всех рассказов о том, как «одни люди героически убивали других людей и победили», всегда находятся мужчины. «У “женской” войны свои краски, свои запахи, свое освещение и