Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Женский опыт войны не только остается невидимым, но о нем редко рассказывают, и потому Алексиевич, как и Солженицыну, приходится провести опыт художественного исследования. Она хотела, чтобы женщины откровенно и с глазу на глаз говорили о таких вещах, которые прежде никогда не облекали в слова. Рассказ о собственных воспоминаниях порой обескураживал самих этих женщин. Роль Алексиевич как рассказчика заключалась не только в том, чтобы задавать вопросы и записывать ответы: подобно психоаналитику, она участвовала в длительном и болезненном процессе самопознания.

Записав эти откровения, Алексиевич должна была найти способ представить их читателям. «Долго искала я жанр, который отвечал бы тому, как я вижу мир. Тому, как устроен мой глаз, мое ухо», – вспоминает она. Особенно чутко ее ухо слышало оттенки разговорного жанра «человеческих голосов». «Мне важно словить слово на лету, в рождении. Не упустить разговорную часть жизни. … То, что это может быть литературой, кажется неожиданным. А я хотела бы все, что есть наша жизнь, сделать литературой»[175].

Алексиевич поняла, что, как и мужчины, женщины не хотели говорить ничего, что могло бы дискредитировать миф о войне, и ей приходилось проводить с ними много времени, «иногда целый день», пить чай и рассматривать фотографии внуков. «Через какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона …. Надо поймать этот момент. Не пропустить!» «Тексты, тексты. Повсюду – тексты», если вы знаете, как их найти, и умеете правильно слушать. «Я слушаю… Все больше превращаюсь в одно большое ухо, все время повернутое к другому человеку. Я “читаю” голос…» Превращаясь в литературу, эти голоса раскрывают неожиданную правду. Это «правда о жизни и смерти вообще». Чтобы понять ее, «мне надо брать шире …. Задать вопрос Достоевского: сколько человека в человеке, и как этого человека в себе защитить?»[176] Традиция по-прежнему жива: Алексиевич считает свой литературный эксперимент продолжением творчества Достоевского.

Историки упускают историю «через рассказ ее незамеченного свидетеля и участника. Да, меня это интересует, это я хотела бы сделать литературой». Такая литература, то есть реализм, вышедший за рамки художественной прозы, поможет нам «разглядеть вечного человека» в отдельных людях – «дрожание вечности. То, что есть в человеке всегда»[177].

Голос совести и искатель истин: эти две роли тесно связаны, потому что нравственный императив велит писателю раскрывать скрытые истины и подталкивает читателя к их нахождению, хотя это зачастую может быть опасно. Это чувство читательского долга также является отличительной чертой русской литературной традиции. В очерке «Треблинский ад» Гроссман объяснял: «Долг писателя рассказать страшную правду, гражданский долг читателя узнать ее. Всякий, кто отвернется, закроет глаза и пройдет мимо, оскорбит память погибших»[178]. Русская литература, созданная совместными усилиями писателя и читателя, не только раскрывает истину, но и сохраняет ее в памяти, что не менее важно с моральной точки зрения.

Две традиции

В 1909 году семь выдающихся мыслителей выпустили сборник «Вехи: сборник статей о русской интеллигенции»[179]. Выделим одно из сделанных в нем главных наблюдений: в русской литературе и философии существуют два направления. Одно представлено писателями, чей гений заключался в создании литературных шедевров или в разработанных ими самими оригинальных идеях. К этой традиции принадлежат прозаики Гоголь, Тургенев, Гончаров, Толстой и Чехов, поэты Пушкин, Лермонтов, Тютчев и Фет и мыслители Чаадаев и Владимир Соловьев.

Другая традиция, согласно авторам «Вех», превозносила радикальных «журналистов» (в русском смысле этого слова, то есть тех, кто формировал общественное мнение), в особенности Белинского, Добролюбова, Писарева, Лаврова, Михайловского и, разумеется, Чернышевского. Что касается прозаиков, то приверженцы этой традиции предпочитали тех, кто, по словам революционера Льва Тихомирова, «горел негодованием», а в особенности тех, кто «не заботился об искусстве». Соавтор Чернышевского, публицист Николай Шелгунов вспоминал: «Писатели составляли арьергард этого движения, а в авангарде этой надвигающейся литературной орды стояли публицисты»[180].

Почетное место радикальный канон отводил утопии Чернышевского «Что делать?». Оценивая эту книгу с литературной точки зрения, сложно понять, почему именно она оказалась более знаменитой и влиятельной, чем любые другие произведения литературы XIX века. Многие критики недоумевали, как она вообще могла стать такой популярной. По известному замечанию Тургенева, чтение столь ужасающей прозы вызывало физическое отвращение, и в обществе ходили слухи, что царская цензура пропустила эту книгу в печать в надежде, что, будучи столь дурно написанной, она сможет дискредитировать радикальное движение[181].

Кстати, сам автор подтверждает отсутствие у своей книги каких-либо литературных достоинств. «У меня нет ни тени художественного таланта, – сообщает он читателям. – Я даже и языком-то владею плохо. Но это все-таки ничего: читай, добрейшая публика! прочтешь не без пользы. Истина – хорошая вещь … я предупредил тебя, что таланта у меня нет, – ты и будешь знать теперь, что все достоинства повести даны ей только ее истинностью»[182].

В своих мемуарах Николай Валентинов вспоминает разговор с Лениным о книге Чернышевского. «Диву даешься, – заметил Валентинов, – как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно». Ленин был в шоке от услышанного. «Отдаете ли вы себе отчет, что говорите? – с негодованием воскликнул он. – Как в голову может прийти чудовищная, нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского …. Я заявляю: недопустимо называть примитивным и бездарным “Что делать?”. Под его влиянием сотни людей делались революционерами. … Он меня всего глубоко перепахал»[183].

Столь противоположные взгляды на этот роман передают различие между традицией и ее радикальной противоположностью. Думая о русской литературе, вы представляете себе Толстого или Чернышевского, Достоевского или Горького, Чехова или Ленина? Расхождение этих двух традиций началось уже в период правления Александра II. В 1858 году Толстому казалось невыносимым давление, вынуждавшее авторов писать политически приемлемые произведения. В письме к Василию Петровичу Боткину в 1858 году он задавался вопросом:

«Что бы вы сказали в теперешнее время, когда политический грязный поток хочет решительно собрать в себя все и ежели не уничтожить, то загадить искусство, что бы вы сказали о людях, которые бы, веря в самостоятельность и вечность искусства, собрались бы и делом (т. е. самим искусством в слове) и словом (критикой) доказывали бы эту истину и спасали бы вечное независимое от случайного, одностороннего и захватывающего политического влияния?»[184]

После этого Толстой предложил,