Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

месяц это был “Доктор Живаго”, другой – “Жизнь и судьба”». Этот феномен «одного произведения», как назвала его Парте, не был чем-то новым: критик XIX века Николай Страхов вспоминал, что «в 1866 году все только и читали что “Преступление и наказание”, только о нем и говорили»[128].

Как свидетельствуют многочисленные мемуары, в ГУЛАГе литература играла особую роль. Евгения Гинзбург вспоминала, как образованные заключенные, читая по памяти стихи, говорили: «А мы, мудрецы и поэты, хранители тайны и веры, унесем зажженные светы в катакомбы, в пустыни, в пещеры»[129]. Разумеется, добавляла она, они вовсе не были мудрецами. «Но тем не менее наши “зажженные светы” мы все-таки сумели унести в свои одиночки, в бараки и карцеры, в метельные колымские этапы. И только они, только эти светильники и помогли выбраться из кромешной тьмы»[130].

Если заключенный помнил наизусть русскую поэзию, значит, ему удавалось сохранить свою человечность. Ольга Адамова-Слиозберг вспоминала, что в одном из лагерей ей дозволялось прочесть одну книгу в неделю:

«Читая, я вновь чувствовала себя человеком. Ведь нам так долго и упорно вколачивали в головы, что мы не люди, а отбросы, вколачивали не только тюремщики, которых мы презирали, но и газеты, которым мы не отучились верить. …

А тут Толстой, Достоевский говорят со мной, и я чувствую себя равной им в своей человеческой сущности»[131].

После освобождения из лагеря персонаж из рассказа Шаламова «Поезд» отправляется в букинистический отдел не для того, чтобы купить книги, поскольку ему негде их хранить, а чтобы просто подержать их в руках. «Подержать книги в руках, постоять около прилавка книжного магазина – это было как … стакан живой воды». Еще более красноречивым примером является Флеминг, заключенный, которого Шаламов (или рассказчик) встречает в рассказе «Букинист». Бывший офицер НКВД, Флеминг «рассказал с благоговением, как … он прикасался к папкам “дела Гумилева” …. Можно было подумать, он коснулся камня Каабы – такое блаженство, такое очищение было в каждой черте его лица, что я невольно подумал – это тоже путь приобщения к поэзии». Далее автор признает, что «нравственные ценности поэзии таким путем, конечно, не постигаются»[132].

Единое целое

Считавшуюся священным наследием русскую литературу, пожалуй, будет лучше сравнить не с английской или французской, а с еврейской Библией, где существовал один канон, к которому можно было добавлять книги. «Художник разговаривает с Богом». Если литература священна, значит, писать книги достоин не каждый, так же как в православной традиции не каждый имел право писать иконы. Те, кто удостаивался такой чести, считались своего рода святыми, а остальные по-настоящему не принадлежали к традиции. Когда Солженицын осудил постмодернистов за недостаточно благоговейное отношение к классике, он фактически имел в виду, что хотя они и пишут на русском языке и могут быть талантливыми авторами, их произведения нельзя отнести к «русской литературе»[133].

«И в еврейском народе четыреста пророков пророчествовали, – объяснял Гоголь, – из них один только бывал избранник Божий, которого сказанья вносились в святую книгу еврейского народа; все же прочие, вероятно, наговаривали много лишнего». По мнению Гоголя, то же самое справедливо в отношении русских поэтов, которые «слышат Божью руку на всем»[134]. Многие пишут стихи, но не все среди них поэты; многие сочиняют прозу, но мало кто принадлежит к русской литературе. Разумеется, менее значительные писатели имели возможность достичь бессмертия благодаря связи с великими авторами, точно так же как незначительного поэта Кюхельбекера помнят из-за его дружбы с Пушкиным.

Будучи признанным «отцом» русской литературы, Пушкин не подлежит критике. Негативные замечания о нем или о героине «Евгения Онегина» Татьяне могут привести к обвинениям в «кощунстве». Люди совершают паломничества по «пушкинским местам», связанным с событиями его жизни, словно по местам остановки Христа на крестном пути. Даже в самом банальном его замечании или незначительном случае из жизни находят мудрость – привычка, высмеянная Даниилом Хармсом в его «Анекдотах из жизни Пушкина»: «Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным. Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. “Что скажешь, брат Пушкин?” – спросил Петрушевский. “Стоп-машина”, – сказал Пушкин»[135].

«В лиризме наших поэтов, – утверждал Гоголь, – есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно – что-то близкое к библейскому»[136]. Стихотворение Пушкина «Пророк», в основе которого лежит история божественного избрания Исаии[137], обычно считали откровением, подтверждающим пророческий статус Пушкина. Этот статус мог передаваться другим. Как Моисей помазал Иисуса, а Илия помазал Елисея, так и Лермонтов снискал славу как последователь Пушкина сначала за свое стихотворение «Смерть поэта», а затем за то, что погиб на дуэли, совсем как Пушкин.

В статье о пророческом статусе русского писателя Памела Дэвидсон отмечала значение этой пророческой преемственности[138]. В своей знаменитой речи о Пушкине Достоевский назвал его пророком, произнесшим русское «всечеловечное» слово, которому суждено спасти весь мир[139]. Но поскольку Пушкин умер в полном расцвете творческих сил, заключал Достоевский, он, «бесспорно, унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем»[140]. Дэвидсон пишет, что его восторженную речь можно приравнять к призыву придать пророческий статус самому Достоевскому, и зачастую люди действительно называют его «пророком»[141].

Разумеется, образ поэта-пророка часто встречался и в европейском романтизме. Подобно провидцам, поэты, говоря известными словами Шелли, являются «непризнанными законодателями мира»[142]. Однако в России они становятся признанными. «Большой писатель в стране – это … как бы второе правительство», – замечает Иннокентий Володин, герой романа Солженицына «В круге первом»[143]. Писатели-реалисты обладали тем же статусом, которым обладало само понятие русского писателя вне зависимости от движения или жанра. Сложно представить, чтобы так называли Энтони Троллопа, Джордж Элиот или Флобера.

Русскую литературу, подобно Библии, стали воспринимать не как серию отдельных книг, а как одну большую книгу, сочиняемую на протяжении многих поколений. Будучи студентом магистратуры, я узнал, что русские не читают поэзию так, как меня учили на лекциях по английской литературе. Обычно русское стихотворение не считали отдельным артефактом, добротной и законченной вазой, а представляли его как звено традиции, на которую оно периодически ссылалось. Потенциально такой отсылкой могло быть каждое слово, и каждое стихотворение являлось микрокосмосом канона как целого. Естественно, русские романы не обязательно читать именно таким образом, если только в них это не подразумевается, что бывает довольно часто. Назовите свой роман «Петербург», или пусть его действие происходит в этом городе, и в диалог с ним вступит целая плеяда сочинений, включая «Медного всадника»