Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Классики часто цитируют классиков. Споры Солженицына с Толстым в «Красном колесе» напоминают похожие дискуссии русских классиков в «Жизни и судьбе», «Докторе Живаго» и других произведениях. Подобно тому как авторы английских романов полагают, что читатели знакомы с Библией короля Якова, русские писатели уверены в знании читателями всей русской классики – этого подобия Библии.

«Начиная с Аксакова и Тургенева и вплоть до Чехова, и даже до Горького, Бунина и других писателей старшего поколения … русский реалистический роман может и должен рассматриваться как единая литературная культура», писал Дмитрий Святополк-Мирский в своем классическом труде «История русской литературы» (A History of Russian Literature)[145]. Критик и переводчик Макс Хейворд соглашается с ним: «Поразительное свойство русской литературы … заключается в том, что она является, так сказать, единым целым, в котором ни один автор не может быть отделен от другого. Каждого из них лучше рассматривать через многогранную призму, в совокупности созданную всеми этими писателями. Следующее поколение сознательно продолжает развивать темы своих предшественников … в свете соответствующего исторического опыта»[146]. Это ощущение традиции как «единого целого», единственного священного сочинения, существует и в наши дни.

Место для всего

Ни одна тема не остается неохваченной литературой: как в Библии затрагиваются все стороны жизни, так же затрагиваются они и авторами русской литературы. Они продолжают исследовать новые, далеко не поэтичные темы, приспосабливая для этого даже нелитературные формы. Задолго до того как сочинения соцреализма принялись восхвалять коллективное хозяйство, в «Анне Карениной» были описаны идеи Левина по поводу английских семян овса, молотилок и тому подобного[147].

Касается ли идея общества, психики, истории, философии или повседневной жизни, она обретает смысл лишь после того, как ее обсудят в книгах или хотя бы в сочинениях литературных критиков. Это энциклопедическое свойство русской литературы было отмечено еще за несколько десятилетий до 1860-х и 1870-х годов. В «Обозрении русской словесности за 1831 год» славянофил Иван Киреевский утверждал, что в России литература важнее, чем где-либо еще, поскольку мудрое правительство освобождает людей от политики. В итоге, пояснял он, именно литература занимает умы людей и становится площадкой для обсуждения всех других тем. «Вот почему в России следовать за ходом словесности необходимо не только для литераторов, но и для каждого гражданина, желающего иметь какое-нибудь понятие о нравственном состоянии своего отечества»[148].

Не восхваляя ограничения на политическую дискуссию, наложенные царским режимом, один из самых влиятельных русских критиков, Виссарион Белинский, придерживался похожей точки зрения. Его «Мысли и заметки о русской литературе» (1846) начинаются так: «Какова бы ни была наша литература, во всяком случае ее значение для нас гораздо важнее, нежели как может оно казаться: в ней, в одной ней вся наша умственная жизнь»[149]. Радикальный критик Николай Чернышевский был с ним согласен:

«В странах, где умственная и общественная жизнь достигла высокого развития, существует, если можно так выразиться, разделение труда между разными отраслями умственной деятельности, из которых у нас известна только одна – литература. … Потому … в нашем умственном движении [литература] играет более значительную роль, нежели французская, немецкая, английская литература в умственном движении своих народов, и на ней лежит больше обязанностей, чем на какой бы то ни было другой литературе. Литература у нас пока сосредоточивает почти всю умственную жизнь народа, и потому прямо на ней лежит долг заниматься и такими интересами, которые в других странах перешли уже, так сказать, в заведование других направлений умственной деятельности»[150].

Если Левин обсуждал сельское хозяйство, то почему бы не обсудить центробежную отливку канализационных труб, как в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»? Виктор Эрлих называл это «советскими вариациями на тему “парень познает трактор”»[151].

Русская совесть

«Пророк» – всего лишь одна из ролей русских писателей. Читатели с готовностью объявляли писателей-реалистов «совестью» нации и первооткрывателями истин, которые в противном случае остались бы недостижимыми. Русский писатель отстаивал «правду» – это слово одновременно означает «справедливость» (правоту в нравственном смысле слова) и «истину» (правоту как фактическую достоверность).

Дмитрий Лихачев, которого считают величайшим исследователем русской средневековой литературы, осуждал отношение советского режима к литературе. Он полагал, что в стране не хватало Пушкина. Было очень легко найти безвкусные произведения одобренных авторов, но трудно «купить Лескова, Бунина, да даже Пушкина, Гоголя, Лермонтова – то, что составляет нашу национальную гордость», и огромным достижением считалось «протащить» в печать сочинения сатирика Михаила Зощенко. Для Лихачева такое положение дел имело огромное нравственное значение:

«Литература – это совесть общества, его душа. Честь и достоинство писателя состоят в том, чтобы правду, право на эту правду отстаивать при самых неблагоприятных обстоятельствах. … Я как специалист по древней русской литературе могу с убежденностью сказать, что русская литература не молчала никогда. Да и разве можно считать литературу литературой, а писателя писателем, если они обходят правду, замалчивают ее или пытаются подделаться под нее? Литература, в которой не бьется тревога совести, – это уже ложь. А ложь в литературе, согласитесь, – худший вид лжи»[152].

«Согласитесь». Лихачев рассчитывает, что читатели разделят его взгляд на литературу. Сочинения, в которых «не бьется тревога совести», не считаются литературой. Писатель, отказывающийся защищать независимую мысль, может складывать слова на бумаге, но он не является писателем. «Я не согласен с тем, что писатель – это профессия. Писатель – это судьба. Это жизнь», – отмечает Лихачев[153]. Нельзя выбрать профессию писателя, потому что его выбирает сама жизнь. Для Лихачева и читателей, к которым он обращается, эти идеи составляют не академическую «теорию литературы», а нечто намного более важное. Ведь что может быть важнее для человека, чем его совесть и его душа?

Это представление о писателе как о совести нации было распространено еще в эпоху правления Александра II. Чернышевский хвалил ранние рассказы Толстого за их «высокое нравственное чувство», которое поможет очистить нас от «наследственных пороков». «Литература нашего времени, – продолжал он, – во всех замечательных своих произведениях, без исключения, есть проявление чистейшего нравственного чувства». Это утверждение граничит с тавтологией, поскольку без «чистейшего нравственного чувства» творение не может быть «замечательным»[154].

В своих «Записках революционера» (Memoirs of a Revolutionist, 1899) анархист Петр Кропоткин отмечал, что русская литература, будучи олицетворением совести нации, формирует нравственное чувство и играет ведущую роль в образовании молодого поколения. «У нас нет сколько-нибудь выдающихся деятелей и деятельниц в области литературы или общественной жизни, которые первым толчком к развитию не обязаны были преподавателю словесности». Кропоткин объяснял, что другие учителя учат своим предметам,