Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Хотя некоторые радикалы сочли портрет Базарова из «Отцов и детей» клеветой на молодое поколение, другие подражали тургеневскому герою, не только перенимая его идеи, но и копируя манеры. В своей статье «Еще раз Базаров» Герцен описывает людей, которые стараются «принять в основу действий своих и слов базаровщину», и рассуждает о том, как литература, создавая тип героя, вдохновляет на подражание ему:

«Странная вещь – это взаимодействие людей на книгу и книги на людей. Книга берет весь склад из того общества, в котором возникает, обобщает его, делает более наглядным и резким, и вслед за тем бывает обойдена реальностью. Оригиналы делают шаржи своих резко оттененных портретов, и действительные лица вживаются в свои литературные тени. … Русские молодые люди, приезжавшие после 1862, почти все были из “Что делать?”, с прибавлением нескольких базаровских черт»[210].

Иными словами, романтизм подталкивал людей к подражанию литературным персонажам, а реализм порождал двухступенчатый процесс. Сначала авторы создавали персонажей наподобие реальных людей, заостряли черты их характера и представляли концентрированную сущность как типаж. А затем читатели копировали эти характеры и делали реальность литературной.

Ни одно произведение не было более влиятельным, чем роман «Что делать?». По воспоминаниям А. М. Скабичевского, в моду вошли товарищества производителей и коммуны по образцу тех, что придумала Вера Павловна. «Фиктивные браки с целью освобождения генеральских и купеческих дочек из-под ига семейного деспотизма в подражание Лопухову и Вере Павловне сделались обыденным явлением жизни», а освобожденные таким образом женщины часто рассказывали о своих «вещих снах», подобных сну Веры Павловны[211]. Сексуальные взаимоотношения копировали те, что были описаны в романе.

Революционеры, в том числе Николай Ишутин (основатель общества начинающих политических убийц под названием «Ад») и Дмитрий Каракозов, в 1866 году предпринявший попытку убийства Александра II, брали за образец Рахметова – героя романа Чернышевского. В конце «Что делать?» стоит дата 4 апреля 1863 года, предположительно, день его завершения, и Каракозов осуществил попытку убийства в третью годовщину этой даты!

Подражание Рахметову обычно включало потребление минимального количества еды, занятия гимнастикой и особый способ чтения. «Я вырос на Чернышевском, – вспоминал революционер М. П. Сажин, – и моим идеалом был Рахметов. Конечно, я не решался спать на гвоздях [как Рахметов], но на голых досках спал год». Единственная слабость Рахметова – любовь к сигарам – превратилась в недостаток, достойный революционера[212].

Нет ничего удивительного в том, что писатели высмеивали это пристрастие к подражанию литературным персонажам, особенно Достоевский. В начале «Братьев Карамазовых» автор объясняет странное решение матери Дмитрия, Аделаиды Ивановны, богатой и красивой женщины, выйти замуж за отвратительного Федора Павловича. Вероятно, она подражала литературному персонажу, пишет он, и, как и многие молодые люди, хотела совершить какой-нибудь радикальный поступок, свойственный ее времени, – процесс, который по словам рассказчика, по-прежнему продолжается. Ее банальный поступок был «отголоском чужих веяний», которые автор перечисляет, используя столь же банальные выражения. Вероятно, она желала «заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства». Она была настолько слепа к реальности, что приняла Федора Павловича за «одного из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут и больше ничего»[213]. Почти все герои «Бесов», кажется, играют литературную роль, и, когда поведение Ставрогина приводит в недоумение его мать, Петр Степанович обманчиво сравнивает его с шекспировским принцем Гарри (следовательно, сам Петр Степанович является Фальстафом?).

Жизнь (точнее, легенды о жизни) писателей также становились «литературными фактами» и к концу столетия превратились в различные жанры. Будучи в прошлом радикалом, пережившим инсценировку казни, Достоевский также внес свой вклад в легендарную традицию писателя и преследуемого революционера.

Образцовые биографии террористов, почерпнутые из различных литературных источников, вдохновили множество юношей и девушек на это опасное, но славное занятие. Террорист Сергей Кравчинский бежал за границу после того, как выследил шефа жандармов Николая Мезенцова и заколол его кинжалом, провернув острие в ране. После побега обратился к литературе или, точнее, мифологии.

Под псевдонимом Степняк Кравчинский опубликовал две книги с романтизацией терроризма и террористов: роман «Андрей Кожухов» (The Career of a Nihilist), написанный на английском языке, и роман «Подпольная Россия» (La Russia sotteranea), написанный на итальянском, но вскоре переведенный на русский язык и ставший широко известным. Позиционируемая как нехудожественное произведение, «Подпольная Россия» сильно напоминает русский православный патерик или собрание жизнеописаний святых. Степняк наделял террористов и террористок почти сверхчеловеческими свойствами. Террорист, по его словам:

«… Прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, соединяет оба высочайшие типа человеческого величия: мученика и героя. … Ту силу души, ту неукротимую энергию, тот дух самопожертвования, которые его предшественник почерпал в красоте своего идеала, он находит теперь в величии предстоящей задачи, в могучих страстях, которые подымает в его груди эта неслыханная, опьяняющая, дух захватывающая борьба. … Гордый, как сатана, возмутившийся против своего бога …. Гибнут люди, но идея бессмертна. … Это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный, расчетливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир»[214].

Образцовые биографии создавались не только для террористов-мужчин, но и для женщин, для выходцев из бедных семей и дворян, для христиан и байронических героев.

Террористы охотно копировали драматические поступки. В низкопробной повести Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных» прославляется холодная решимость, с которой приговоренные террористы встречают последние мгновения своей жизни. Суд предлагал каждому достойному убийце «утешительное осознание того, что час испытания пришел», по выражению Веры Фигнер. Испытание включало произнесение подобающей речи, что власти по глупости своей дозволяли: примером может служить речь, являющаяся кульминацией приторного романа Горького «Мать». Присутствовавшие в зале также играли свои роли в так называемых обратных показательных процессах, поскольку обвиняемые предъявляли обвинения властям. В своей статье о политической карьере террористки Марии Спиридоновой Салли Бонис описывает создание ложных «фактов» для поддержания мифа о «чистом невинном существе, цветке душевной красоты, который могла породить лишь высокая культура России», как говорилось в одной публикации[215].

В романе Солженицына «Август Четырнадцатого» тетушки Вероники повторяют одно революционное клише за другим, пытаясь убедить племянницу последовать семейной традиции и стать террористкой. Они рассказывают, как знаменитая террористка Вера Засулич вдохновилась героем Чернышевского, «бессмертным Рахметовым». Ей даже пришлось осуществить еще один революционный ритуал – «романтический жребий ходить поддельной невестой на