Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

по той причине, что в это же время возник новый социальный тип. Интеллигенция «в современном смысле этого слова» возникла, когда в образованном мире появились разночинцы, то есть представители различных сословий, не относящихся к дворянству[252]. Как убедительно показал Тургенев в «Отцах и детях», разночинцы отличались своим особым мировоззрением, образом жизни и чувством идентичности, образовав в итоге новую социальную группу, получившую впоследствии название «интеллигенция».

Иванов-Разумник объяснял, что эта новорожденная интеллигенция по большей части совпадала с той группой людей, которую мыслитель Петр Лавров называл «критически мыслящими личностями». Лавров, а затем и Иванов-Разумник отличали эту группу от культурной части общества, «потому что культурность есть только внешний формальный признак, не определяющий внутреннего содержания». Они сходились во мнении, что ни одна профессия не дает «патента на интеллигентность», и профессора и академики в особенности «не имеют ни малейшего права причислять себя к интеллигенции». Или, по словам Иванова-Разумника, «не всякий говорящий “Господи! Господи!” войдет в царство небесное; не всякий “культурный” человек войдет … в группу интеллигенции»[254].

Каким бы парадоксальным это ни казалось, поэты и художники, пусть даже и самые знаменитые, вполне могли не быть причисленными к интеллигентам. В эту группу мог войти лишь писатель, который социально одобряемым способом «боролся со злом»[255]. При этом качество литературы не имело значения. Солженицын отмечал, что каким бы это ни казалось «диковатым», но интеллигенция не включала не только многих инженеров и специалистов в области математики или технических наук, но и «крупнейшие русские писатели и философы – Достоевский, Толстой, Вл[адимир] Соловьев, тоже не принадлежали к интеллигенции!»[256]. Авторы «Вех» называли себя «бывшими интеллигентами»[257].

На первый взгляд может показаться, что в строгом смысле слова интеллигенция представляла собой группу образованных людей, однако, как отмечали Лавров, Иванов-Разумник и многие другие, это не так, поскольку многие интеллигенты были недостаточно образованы[258]. Если бы мы использовали диаграмму Венна, то представляющий интеллигенцию овал наслаивался бы на более многочисленную группу образованных людей, а не располагался полностью внутри нее.

Подводя итог, можно сказать, что образование не являлось обязательным условием. В романе Тургенева «Новь» интеллигент Маркелов «читал немного – и больше все книги, идущие к делу, Герцена в особенности. … Его ограниченный ум бил в одну и ту же точку: чего он не понимал, то для него не существовало»[259]. И действительно, вполне возможно, как отмечал Иванов-Разумник, что «полуграмотный ремесленник стоит выше» великого писателя, если соответствует определяющим критериям класса[260]. С течением времени в состав интеллигенции входило все больше рабочих и крестьян из деревень.

В своем исследовании о русском обществе (1885) революционер Лев Тихомиров основополагающим фактором считал определение того, чем интеллигенция не является. По его мнению, к ней не мог быть причислен никто, кроме революционеров. Тихомиров также считал профессоров нетипичными представителями класса, объясняя, что они не играли почти никакой роли. Да и как они могли это делать, будучи государственными служащими? Фактически «звание профессора несовместимо с участием в движении интеллигенции»[261].

Для Тихомирова типичными представителями интеллигенции были «журналисты», которые должны были являться исключительно радикальными публицистами. Житель Запада может предположить, что Михаил Катков, редактор «Русского вестника» – толстого журнала, в котором печатались «Преступление и наказание» и «Война и мир», – был выдающимся интеллигентом, но с русской точки зрения это предположение абсурдно[262]. «Спросите об этом у первого же русского, которого вы встретите. Он расхохочется вам в лицо. “Катков – интеллигенция”. Что за странная мысль! Они противоположны, как два полюса»[263]. В своем ответе «Вехам» Н. А. Гредескул исключил всех, кроме радикалов, из «нашей традиционной формы интеллигенции»[264]. Будучи политическим консерватором, Катков автоматически исключался из состава интеллигенции.

Но насколько радикальным должен был быть человек и насколько преданным делу революции? Историк Стюарт Рэмзи Томпкинс использовал этот термин в самом узком смысле, определяя «интеллигенцию» как «собирательное существительное, включающее в себя людей, иногда называемых в России “интеллигентами”. Хотя на первый взгляд в эту группу входят люди, отличающиеся более высоким уровнем интеллекта, на самом деле название относится лишь к узкой группе, фанатично преданной делу революции»[265]. В своем исследовании «Русской традиции» Тибор Самуэли приходил к похожему выводу: «История русского революционного движения – это история русской интеллигенции. Русская революция была продуктом интеллигенции, была ее raison d’être[266]. Ни в одной другой европейской стране не существовала социальная страта, на протяжении трех или четырех поколений посвятившая себя исключительно идее революции»[267]. Борис Ёлкин и другие считали такое определение слишком узким[268]. Для нашего исследования не имеет значения, где именно проходит граница, поскольку важнее всего понять, что основная группа, о которой писали Томпкинс и Самуэли, представляла собой идеальный тип, пусть и находившийся в меньшинстве. Влияние этого типа распространялось широко. Поэтому даже «относительно умеренные представители … хотя и не соглашались с экстремистами, невольно стыдились собственной умеренности и пытались это исправить, защищая экстремистов». Умеренные не сомневались, что компромисс был «неслыханным предательством всего священного и хорошего». Ведь как интеллигенты они «были воспитаны … на той же идеологической основе» и потому «внутренне соглашались с такой оценкой их поведения»[269].

Исследователи регулярно повторяли, что русская интеллигенция была sui generis[270]: в других странах ничего подобного не существовало. Как отмечал Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский в своем классическом исследовании «История русской интеллигенции», во всем мире интеллигенция «занимается своим делом», не задаваясь вопросами, «что же такое интеллигенция и в чем смысл ее существования?», «кто виноват, что она не находит своего настоящего призвания?» [и] «что делать?»[271]. Интеллигент всегда задается вопросом – что же такое настоящий интеллигент?

Три критерия. Критерий первый: идентичность

Если эрудиция, профессиональное образование или художественные достижения не делают человека интеллигентом, что же делает его таковым? Мы можем приблизительно выделить три критерия.

Начнем с того, что интеллигенты в основном причисляли себя именно к интеллигентам, нежели к какому-либо социальному классу, этнической, религиозной или профессиональной группе. Входя в круг интеллигенции, знатный человек оставлял свой статус и прежнюю жизнь, и потому его сравнивали с монахом, уходящим в монастырь. Тихомиров цитирует слова графа Ростопчина: «Можно понять французского буржуа, делающего революцию, чтобы получить права, но как понять русского дворянина, делающего революцию, чтобы этих прав лишиться?»[272] Тихомиров отвечал, что, раз став революционерами, русские дворяне начинали идентифицироваться не со своим социальным классом, а с группой, к которой присоединились, то есть с интеллигенцией[273].

«Людей разных сословий», составлявших ядро интеллигенции, лучше представлять как людей совсем без сословий. Они считали себя находящимися вне системы рангов, классов или земельной собственности. Или, как объяснял Иванов-Разумник,