Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

сучковатые дубинки, стриженые волосы [у женщин] и космы сзади до плеч [у мужчин], синие очки, фра-дьявольские шляпы и конфедератки, – боже, в каком поэтическом ореоле рисовалось все это в те времена и как заставляло биться молодые сердца»[328].

Хингли упоминал очки с синими стеклами, тяжелую трость, неряшливую одежду и грязные обгрызанные ногти[329]. Ирина Паперно приводила «замечательное (хотя и неодобрительное) описание портрета нигилистки», опубликованное в 1864 году:

«Большинство нигилисток лишены женской грации и не имеют нужды намеренно культивировать дурные манеры, они безвкусно и грязно одеты, редко моют руки и никогда не чистят ногти, часто носят очки, стригут (а иногда и бреют) волосы …. Обращаются к молодым людям на “ты”, не стесняются в выражениях, живут самостоятельно или в фаланстерах и говорят более всего об эксплуатации труда, абсурдности институции семьи и брака и об анатомии»[330].

Естественно, став террористами, интеллигенты должны были привлекать меньше внимания. Хингли описывает случай, когда революционер Дебогорий-Мокриевич наблюдал за своим товарищем Лермонтовым, за которым следила полиция. «Что за зрелище! Каждая складка его одежды так и кричала “преступник”: черная фетровая шляпа, серый плед на плечах и темные очки! … В свой первый день в политическом подполье я принял твердое решение выглядеть совершенно иначе»[331].

Неряшливость шла рука об руку с партийностью – этическим кодексом, установленным интеллигенцией в первое десятилетие после революции. Прибыв в 1926 году в санаторий, писатель-радикал Александр Серафимович, который наряду со многими другими опасался вырождения в добропорядочность, писал знакомой, что «тут так красиво, что я сам боюсь превратиться в буржуя …. Чтоб противодействовать этому врастанию в буржуазность, я плюю во все углы, на пол … валяюсь на постели в башмаках – кажется, помогает»[332].

Плохие манеры стали считаться хорошими. Как явствует из процитированной выше песни Гилберта и Салливана, грубость стала признаком искренности, а старомодная вежливость превратилась в притворство. Для интеллигентов, объяснял Петр Кропоткин, все традиционные формы «внешней вежливости» были признаками лицемерия, в то время как грубость (правильная) указывала на «абсолютную искренность»[333]. «[Интеллигентный] нигилист, – объяснял Кропоткин, – вносил свою любовь к искренности даже в мелкие детали повседневной жизни. Он отказался от условных форм светской болтовни и выражал свое мнение резко и прямо, даже с некоторой аффектацией внешней грубоватости»[334]. Но если эта грубоватость была аффектацией, то не являлась ли выражаемая ею искренность неискренней? И разве грубость не превратилась в некую форму лицемерного поведения?

Моделью служил герой Чернышевского Рахметов. Автор объяснял:

«Да, при всей дикости его манеры, каждый оставался убежден, что Рахметов поступил именно так, как благоразумнее и проще всего было поступить, и свои страшные резкости, ужаснейшие укоризны он говорил так, что никакой рассудительный человек не мог ими обижаться, и, при всей своей феноменальной грубости, он был, в сущности, очень деликатен. … Всякое щекотливое объяснение он начинал так: “Вам известно, что я буду говорить без всякого личного чувства. … Но я нахожу, что не следует обижаться ничем, что говорится добросовестно … мое правило: предлагать мое мнение всегда, когда я должен, и никогда не навязывать его”»[335].

Но не всякие дурные манеры были хороши. Чернышевский, которого Толстой называл «клоповоняющим господином»[336], честно унаследовал свои неаристократичные манеры, однако представителям высших классов иногда требовалась практика. Миша Болотов из романа Савинкова «То, чего не было» находит партийную штаб-квартиру и учится «бойко говорить о партии, “программе-minimum”, “трудовой республике” и “социализации земли”». Однако перед встречей с «таинственным комитетом» террористов он беспокоится, какое впечатление на них произведет. Ведь они могут посчитать его не революционером, а «маменькиным сынком», поэтому после долгих раздумий, что надеть, он, «любуясь на себя в зеркало, находил, что этот костюм изящен и прост и демократичен»[337].

Интеллигенция также изменила правила, касающиеся взаимоотношений полов. Теперь мужчины не вставали, чтобы уступить стулья входящим в комнату женщинам. Ухаживая за Таней, Жорж из романа Степняка «Андрей Кожухов» «не сказал ей ни одного комплимента. Никто из их поколения, так горячо защищавшего права женщин, не позволил бы себе этого, да и всякая девушка сочла бы комплименты за пошлость»[338]. Руководствуясь этим отрицанием правил, новая мораль была непоследовательна, варьируясь от чрезмерного пуританства до распущенности.

Если жена влюблялась в другого человека, муж должен был благословить новый союз (подобно Лопухову из романа «Что делать?»). В рассказе Чехова «Враги» жена Абогина, притворившись больной, посылает его за доктором, чтобы сбежать с любовником. Узнав об этом, Абогин оскорбляется не столько ее побегом, сколько ее неверием в то, что он способен отреагировать подобающим образом! Альтернативным решением был любовный треугольник, как у Маяковского, Лили и Осипа Брик. По предположению Ирины Паперно, эти отношения соответствовали интеллигентскому кодексу[339].

Если муж был не в состоянии жить осмысленной жизнью, посвященной делу, объясняла Паперно, жена имела полное право бросить его и детей[340]. Герой «Преступления и наказания» Лебезятников, карикатура Достоевского на интеллигента, хвалит женщину, которая после семи лет брака бросила своего мужа и детей. В своем в соответствующей мере «искреннем» письме она объясняла свои действия:

«“Никогда не прощу вам, что вы меня обманывали, скрыв от меня, что существует другое устройство общества, посредством коммун. Я недавно все это узнала от одного великодушного человека, которому и отдалась, и вместе с ним завожу коммуну. Говорю прямо, потому что считаю бесчестным вас обманывать”. … Вот как пишутся подобного рода письма!»[341]

Поведение, мораль, стиль одежды, манеры и убеждения интеллигенции так и напрашивались на пародию, которая, как и карикатура, преувеличивает или подчеркивает что-либо реально существующее. Лебезятников, по замечанию рассказчика романа, «был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат»[342].

Лебезятников превозносит скептически настроенного Лужина за его (предположительную) «готовность способствовать будущему и скорому устройству новой “коммуны” … или, например, не мешать Дунечке [его невесте], если той, с первым же месяцем брака, вздумается завести любовника; или не крестить своих будущих детей»[343]. Отвергнув традиционную вежливость, Лебезятников стремится «способствовать развитию и пропаганде … и, может быть, чем резче, тем лучше. … Совсем не нужно мягче, напротив, напротив, тут-то и протестовать»[344]. Он то и дело произносит банальные прогрессивные фразы: социальная среда все, «а сам человек есть ничто»; проститутки всего лишь используют право распоряжаться своим капиталом; сумасшедших можно