Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Далее Солженицын рассуждает, что такое самоубеждение далось им без труда, потому что даже до революции многие интеллигенты уже развили в себе привычку поддерживать насилие в противовес своим принципам[377]. «Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, – говорит самый умеренный революционер в романе «Бесы», – но так как уж все, то и я со всеми»[378]. Эта поддержка, сыгравшая ключевую роль в захвате власти большевиками, естественно, сохранялась и в период их правления. Живо интересуясь психологической подоплекой этого политического «самоубеждения», Солженицын часто обращался к данной теме в романе «Октябрь Шестнадцатого». «Перед левым криком – паралич невмешательства, – писал он о тех, кто должен был понимать происходящее, – пусть останавливает кто угодно, не я. … Подписывали любой протест, даже не соглашаясь с ним»[379].

Подводя итог, можно сказать, что интеллигенция, по словам Солженицына, «загипнотизирована, охотно дав себя загипнотизировать». Подобный самогипноз, продолжает он, свойственен не только русским. Образованная прослойка общества начинает напоминать классическую русскую интеллигенцию, и в нем нормой становится намеренная приостановка морального суждения. Солженицын предупреждал, что «этот процесс повторяется сегодня на Западе» (т. е. в 1974 году)[380].

В главе «Капитуляция» Мандельштам утверждала, что такое мышление уничтожило старую интеллигенцию. «Это был период массовой капитуляции. По существу, они [интеллигенты] шли по пути, проложенному ниспровергателями дореволюционного периода и их продолжателями»[381]. Многие даже присоединились к ЧК – новой тайной ленинской полиции. «Чекисты действительно были передовым отрядом “новых людей”, – продолжает она, – и подвергли все обычные взгляды коренной сверхчеловеческой ломке». Вскоре на смену этим интеллигентным практикам массового террора пришли люди иного типа, «у которых вообще никаких взглядов … не было»[382].

Что же заставляло этих интеллигентов действовать наперекор собственным убеждениям? Прежде всего, объясняла Мандельштам, они не осмеливались противостоять ничему «революционному». Во-вторых, они восприняли всепоглощающую идею о том, что «существует непреложная научная истина … владея истиной, они могут предвидеть будущее и менять по своему усмотрению течение истории, вводя в него благоразумное начало», тем самым достигая «рая на земле». Еще важнее для них был «полный отказ от сомнений и абсолютная вера в добытую наукой истину»[383]. Как объясняет Великий инквизитор Достоевского, отдельные базовые черты человеческой природы – стремление к уверенности, непреодолимая тяга к избавлению от сомнений, уютное ощущение принадлежности к коллективным суждениям – склоняют людей к тому, чтобы отказаться от совести.

Даже некоторые гуманисты и христиане приняли «новую науку», которая отменяла заповедь «не убий» как пример буржуазной морали, отвергала понятия «честь» и «совесть» как пережитки прошлого и отрицала возможность существования свободы выбора. То же самое было справедливо в отношении искусства: согласно новому устроению, существовало только «буржуазное» и «пролетарское» искусство. В действительности эти доктрины переводили на язык марксизма традиционные убеждения интеллигенции, выраженные Чернышевским и его последователями, которые так ужасали Тургенева, Достоевского, Толстого и Чехова.

Даже критик формализма Виктор Шкловский и поэт Осип Мандельштам, муж Надежды, с трудом противостояли общему напору. Они боялись «остаться в одиночестве и в стороне от общего движения»[384]. Ощущая «безлюдие и одиночество», Осип некоторое время пытался приспособиться.

Осип «действительно растерялся, – писала Надежда. – Идти против всех и против своего времени не так просто. В известной степени каждый из нас, стоя на перепутье, испытывал искушение ринуться вслед за всеми, соединиться с толпой, знающей, куда она идет. Власть “общего мнения” огромна, противиться ей гораздо труднее, чем думают»[385].

Если мы оглянемся на 1920-е годы, то увидим, что люди, все еще очарованные идеей революции, а также некоторые художники и мыслители, уцелевшие после чисток последующего десятилетия, пытались относиться к страшным 1930-м годам как к непредвиденному отклонению от пути. «Они не признали себя ответственными за то, что произошло после. Но так ли это?» – задавалась вопросом Надежда Мандельштам. Даже в 1920-е годы некоторые представители искусства обращались к партии с просьбой помешать деятельности других групп. «Ведь именно люди двадцатых годов разрушили [гуманистические] ценности и нашли формулы, без которых не обойтись и сейчас: молодое государство, невиданный опыт, лес рубят – щепки летят… Каждая казнь оправдывалась тем, что строят мир, где больше не будет насилия, и все жертвы хороши ради неслыханного “нового”»[386]. Уничтожил ли старую интеллигенцию Сталин или она уничтожила себя сама?[387]

Интеллигенция после революции: стадии вторая и третья

После дискредитации и уничтожения старой интеллигенции, объяснял Солженицын, термин «интеллигент» вначале стал оскорблением (обычно он сопровождался прилагательным «бесхребетный»), а затем начал использоваться для описания совершенно иной группы людей[388]. В этом новом значении термин «интеллигенция» обозначал «весь образованный слой, всех, кто получил образование выше семи классов школы» или, по замечанию Андрея Амальрика, весь средний класс[389]. Даже в самом узком значении это слово, используемое по отношению к специалистам, технократам и бюрократам, отмечала Надежда Мандельштам, обозначало людей, не имевших ничего общего с последователями интеллектуального наследия «Вех» и классики XIX века, возможно, кроме «очков и вставных зубов»[390].

Солженицын и Мандельштам сходились на том, что началась третья стадия существования советской интеллигенции. Некоторые диссиденты, пытавшиеся возродить «новый слой» дореволюционных мыслителей-гуманистов, составили ядро новой интеллигенции. «И то ядро, которое сегодня мы уже, кажется, начинаем различать, оно не повторяет ли прерванного революцией, оно не есть ли по сути “младовеховское”?» – задавался вопросом Солженицын[391].

По Солженицыну, этих новых гуманистов объединяет «чистота устремлений, душевная самоотверженность во имя правды …. Ядро, воспитанное не столько в библиотеках, сколько в душевных испытаниях»[392]. Подобно интеллигенции XIX века, не все они хорошо образованы: «Потому и “неграмотные сектанты” и какая-нибудь неведомая нам колхозная доярка тоже состоят в этом ядре добра». Они разделяют не общую идеологию, как интеллигенты XIX века, а духовность – «жажду правды, жажду очиститься душою»[393].

Если это действительно так, делает вывод Солженицын, то нам может понадобиться найти новое слово для обозначения этих людей. «Слово “интеллигенция” … лучше признаем пока умершим. Без замены интеллигенции Россия, конечно, не обойдется, но не от “понимать, знать”, а от чего-то духовного будет образовано то новое слово»[394].

Надежда Мандельштам также видела ростки новой интеллигенции, перенимавшей гуманистические ценности дореволюционного «нового слоя» и русских классиков. Такие люди не скажут «Против рожна не попрешь» или «Лес рубят, щепки летят». «Иначе говоря, снова образуются ценности, которые казались навсегда отмененными …. Так случилось, и при этом неожиданно, – для тех, кто помнил об этих ценностях, и для тех, кто их похоронил. Где-то ценности жили подспудно»[395]. Авторы продолжали писать «в стол», а гуманисты