Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Мы узнаем, что Марья Михайловна Иловайская вынуждена управлять большим поместьем своего отца, так как ее отец и брат слишком беспечны. Теперь она едет к ним на маленький хутор. Иловайская замечает, что мужчины «народ беспечный»[418]. Очевидно, она гордится тем, что может делать для них то, что они сами не могут или не хотят.

Замечание Иловайской о том, что ее отец и брат не верят в Бога, вынуждает Лихарева поделиться своими сокровенными убеждениями. Больше всего он верит в саму веру и считает, что она:

«есть способность духа. … Насколько я могу судить по себе, по тем людям, которых видал на своем веку, по всему тому, что творилось вокруг, эта способность присуща русским людям в высочайшей степени. Русская жизнь представляет из себя непрерывный ряд верований и увлечений, а неверия или отрицания она еще, ежели желаете знать, и не нюхала. Если русский человек не верит в бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое»[419].

Лихарев отмечает, что русские люди не только всегда готовы принять веру во что-нибудь, но и гордятся этим свойством. Скептицизм и осторожные суждения указывают на то, что человек не является истинно русским по духу.

Но даже по русским стандартам, продолжает Лихарев, «в мою душу природа вложила необыкновенную способность верить. Полжизни я состоял, не к ночи будь сказано, в штате атеистов и нигилистов, но не было в моей жизни ни одного часа, когда бы я не веровал»[420]. Можно сделать предметом веры абсолютное отрицание, и это, по мнению Лихарева, и составляет дух русского нигилизма.

Будучи мальчиком, Лихарев слышал, как его мать говорила, что «главное в жизни суп», он ел его по десять раз в день, «до отвращения и обморока». Когда няня рассказывала ему сказки, он оставлял отравленные пряники, чтобы убить домовых. А когда он научился читать, все усугубилось. «Я … мальчишек нанимал, чтоб они меня мучили за Христа»[421]. Его энтузиазм оказался заразительным, и, что бы Лихарев ни делал, он побуждал других к нему присоединяться.

Наука стала для него мистическим откровением. Узнав, что Земля вращается вокруг Солнца, а белый цвет состоит из семи цветов, он, «как шальной, ходил по дому … проповедовал свои истины, приходил в ужас от невежества, пылал ненавистью ко всем, кто в белом цвете видел только белое»[422]. Уверенность сопровождается ненавистью столь же неизбежно, как предметы отбрасывают тени на свету.

Лихарев изучал одну науку за другой, считая каждую ключом к тайне смысла жизни и ответом на все вопросы. И только одно свойство наука не означала для него и для других русских интеллигентов, ее обожествляющих, свойство, которое было для нее определяющим со времен Фрэнсиса Бэкона: скептическое осмысление доказательств. «И я отдался наукам беззаветно, страстно, как любимой женщине. Я был их рабом …. Но я не долго увлекался». Вскоре Лихарев увидел ловушку: какую бы науку он ни выбрал, он всегда обнаруживал, что «у каждой науки есть начало, но вовсе нет конца», и потому ему никак не удавалось найти ответ на конечный вопрос. Зоология открыла 35 000 видов насекомых, химия насчитывает 60 простых тел, но если добавить к ним еще один или тысячу, эти цифры не приблизят нас к заключению. «Сей фокус я уразумел, когда открыл 35 001-й вид и не почувствовал удовлетворения». Но хотя его верования часто оказывались беспочвенными, «разочарования я не успел пережить, так как скоро мною овладела новая вера»[423].

После нигилизма Лихарев увлекся народничеством. Когда в начале 1870-х годов русская молодежь «ходила в народ», он присоединился к ней. «Я любил русский народ до страдания, любил и веровал в его бога»[424]. Лихарев верил и, очевидно, по-прежнему верит, что русские крестьяне являются носителями глубочайшей мудрости. Как известно читателям этого рассказа, даже те русские, взгляды которых были прямо противоположными, разделяли эту общую веру в «народ».

Периодически у Лихарева появляются новые интересы. «Увлекался [я] без перерыва» сначала отменой частной собственности, затем, как Толстой, проповедовал «непротивление злу»[425]. Говорил ли он о любви, одновременно ненавидя тех, кто с ним не соглашался?

Цена энтузиазма

Для Иловайской эта жизнь, полная различных увлечений, резко контрастирует с управлением бесконечными семейными делами, которое она на себя взвалила. «Значит, вам весело жилось, – задумчиво замечает она. – Есть о чем вспомнить», в отличие от нее самой[426].

Ответ Лихарева оказывается неожиданным. Он объясняет, что самоирония, которую мы могли уловить в его тоне, происходит от осознания цены подобной жизни для него самого и для других. Он растратил не только свое состояние, но и состояние жены, а также всех тех, кто последовал за ним. Он никогда не знал покоя, постоянно тревожился, даже будучи полным надежд, и пять раз оказывался в тюрьме. Более того, он никогда «не чувствовал самого процесса жизни. Верите ли, я не помню ни одной весны, не замечал, как любила меня жена, как рождались мои дети»[427]. Полностью сосредоточившись на своем идеале, он не видел того, что происходило вокруг.

Представляя человечество как нечто абстрактное, он был жесток с отдельными людьми и теперь испытывает угрызения совести. «Как часто я всей душой ненавидел и презирал тех, кого следовало бы любить, – и наоборот». Он никогда намеренно не лгал и не совершал дурных поступков, однако «я не могу даже похвастать, что на моей совести нет ничьей жизни, так как на моих же глазах умерла моя жена, которую я изнурил своею бесшабашностью». Ее смерть привела к его следующему увлечению – идеализации женщин[428].

Русская женщина

Энтузиазм в отношении «русской женщины» заразил целые поколения представителей всех политических течений. Особенно возрастала роль женщины в среде революционной интеллигенции. Агиография «жен декабристов», последовавших за своими мужьями в Сибирь, способствовала радикализации целых поколений молодых женщин.

В последние годы правления Александра II, а также в начале XX столетия женщины играли решающую роль в русском террористическом движении. По подсчетам Анны Гейфман[429], они составляли четвертую часть всех террористов – намного больше, чем где-либо еще[430]. Нам уже известно, что Софья Перовская руководила убийством Александра II в 1881 году, а Вера Фигнер, с мемуарами которой мы познакомимся чуть позже, возглавила террористическую «Народную волю» после ареста остальных лидеров. Эти и другие женщины, прославляемые за их идеализм, самопожертвование и святость, служили своего рода иконами революции.

В своем классическом сочинении «Подпольная Россия» Степняк воспевал Веру Засулич, нападение которой на