Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

что после долгих поисков и ошибок он наконец-то отыскал истину. Зачастую он испытывал жестокие сомнения, когда идея начинала утрачивать свою привлекательность, но никогда не принимал ее с оговорками, не применял ее к большинству случаев и не утверждал, что идея в целом верная, если не переходить черту. Для Белинского весь смысл философии заключался в том, чтобы «перейти черту».

Всякий раз, воспринимая новые убеждения, он начинал ненавидеть тех, с кем когда-то соглашался. Герцен отмечал, что для Белинского, как и для Робеспьера, «люди – ничто, убеждения – все»[473]. «Идеалист даже в ненависти», как писал о нем Ламперт, Белинский мог обратиться против человека не по личным причинам, а из-за одних только убеждений[474]. «Всего досаднее, что у нас еще не умеют отделять человека от его мысли, не могут поверить, чтоб можно было терять свое время, убивать здоровье и наживать себе врагов из привязанности к какому-нибудь задушевному мнению, из любви к какой-нибудь отвлеченной, а не житейской мысли», – объяснял он Анненкову[475]. Белинский испытывал эту идеалистическую ненависть даже к давно умершим людям и обращался с персонажами из прошлого так, словно знал их лично. «У него было множество врагов и предметов злобы как в современном мире, так и в царстве теней, – писал Анненков. – Белинский превращался как будто в современника различных эпох, на которых натыкался в чтении», когда дело касалось не только ненависти, но и любви, и защищал от критиков репутацию какого-нибудь персонажа многовековой давности «до последней возможности»[476]. Белинский жил так, словно был участником «Разговоров в царстве мертвых» Лукиана.

Убеждения и нетерпимость

Можно предположить, что человек, способный так часто менять свои взгляды, уважал противоположные мнения. Ведь если он ошибся однажды, разве не может он ошибиться вновь? Однако Белинский так и не пришел к этому выводу и даже не мог его себе представить. Для него истинные убеждения обязательно включали в себя нетерпимость ко всем остальным. В своем самом знаменитом сочинении, письме к Василию Петровичу Боткину от 1 марта 1841 года, он объяснял: «Год назад я думал диаметрально противоположно тому, как думаю теперь …. Знаешь ли, что я теперешний болезненно ненавижу себя прошедшего, и если бы имел силу и власть, то горе бы тем, которые теперь то, чем я был назад тому год»[477].

С логической точки зрения человек вполне может быть верен одной идее, признавая такое же право за остальными. Ведь можно же верить в терпимость к различным точкам зрения, в свободу слова и во все то, что для американцев заключено в «Первой поправке к Конституции». Однако в русской философии терпимость и умеренность стали признаками неискренности, готовности предать свои убеждения или даже лицемерия. В середине XIX века подобные обвинения зачастую выдвигали против умеренных либералов вроде Анненкова, Тургенева и либерального мыслителя Бориса Чичерина. В начале XX века либеральная партия кадетов (Конституционно-демократическая партия) любила хвастаться тем, что являлась самой радикальной либеральной партией на свете!

Примирение с действительностью

Из всех трансформаций Белинского больше всего его современников шокировало то, что он сам называл «примирением с действительностью». Попав под очарование Гегеля, он объяснял, что знаменитое изречение немецкого философа «все действительное – разумно» означает, что все факты обоснованы лишь по той причине, что они факты. «Знаете ли вы, что с вашей точки зрения, – пытался достучаться до него Герцен, – вы можете доказать, что чудовищное самодержавие, под которым мы живем, разумно и должно существовать?» – «Без всякого сомнения», – ответил Белинский[478]. В серии статей Белинский отстаивал «священное значение» царской деспотии[479], а в письме своему другу Станкевичу восторженно заявлял:

«Новый мир нам открылся: сила есть право, и право есть сила. Нет, не могу описать тебе, с каким чувством услышал эти слова. Это было освобождение. Я понял идею падения царств, законность завоевателей, я понял, что нет дикой материальной силы, нет владычества штыка и меча, нет произвола, нет случайности …. Слово “действительность” сделалось для меня равнозначительно слову “бог”»[480].

Порой исследователи не обращают внимания на два вывода этих размышлений, которые оказали особое влияние на русскую мысль. Во-первых, Белинский утверждал, что просвещенный человек должен преодолеть все противоположные убеждения, искоренить индивидуальность и стать идеальным орудием права закона. По словам Белинского, такой человек должен «признать ложью и обманом умственные похоти своей личности, подчиниться требованиям и указаниям государства, которое есть единственный критериум истины на земле, проникнуть в глубокий смысл его идеи, превратить все могучее его содержание в собственные убеждения свои, и тем самым сделаться уже представителем не случайных и частных мнений, а выражением общей, народной, наконец, мировой жизни»[481]. Замените «государство» на «партию», и вы получите хорошую парафразу советской доктрины партийности.

Во-вторых, «примирение» Белинского стало предвестником теории о необыкновенных людях, которое мы называем раскольниковщиной. Будучи действующей силой Истории, эти люди не связаны нормами морали, обязательными для всех остальных. Для этих высших существ, вспоминал Анненков, Белинский «создает особые права, преимущества, даже особую нравственность для великих художников, великих законодателей, гениальных людей вообще, которые уполномочиваются изобретать особые дороги для себя и вести по ним современников и человечество, не обращая внимания на их протесты, волнения, симпатии и антипатии. Более полной подчиненности в пользу привилегированных избранников Судьбы нельзя было проповедовать»[482].

Полное превращение человека в воплощение абсолютной истинной Идеи и полное подчинение всех остальных этому высшему человеку, ее воплощающему: хотя эти убеждения были вдохновлены Гегелем, вскоре их станут применять к любой идее, считающейся непогрешимым стандартом справедливости. Можно считать их русской идеей в отношении идей.

Белинский и Иван Карамазов

Самые часто цитируемые комментарии Белинского касаются его разочарования в Гегеле, примирения с действительностью и, возможно, самой теории. Именно эти комментарии перефразирует Иван Карамазов и повторяют другие мыслители русской литературы и истории.

«Я имею особенно важные причины злиться на Гегеля, – писал Белинский Василию Петровичу Боткину 1 марта 1841 года, – ибо чувствую, что был верен ему», и, очарованный этой верой, оправдывал человеческие страдания. Белинский объяснял, что Гегель обращает наше внимание на абсолютную Идею, однако со временем он понял, что важна не Идея, а каждый человек: «Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира». Гегель предлагает забыть об индивидуализме, стремиться к самосовершенствованию и «лезть на верхнюю ступень лествицы развития». Белинский отвечает «Егору Федорычу» – ироничная замена имени Гегеля, Георг Фридрих, на русские имя и отчество:

«Если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лествицы развития, я и там бы попросил вас отдать мне отчет во всех