Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Адама Улама, подобные заявления являлись «источником невероятного смущения для многих историков освободительного движения. Некоторые из них заканчивают свое повествование 1881 годом, возможно, для того, чтобы не касаться этого эпизода»[445]. Историки, симпатизирующие революционерам, также не упоминают того, что героиня-террористка Вера Фигнер распространила в Одессе несколько копий этого антиеврейского манифеста.

Другой член Исполнительного комитета, Владимир Жебунёв, описывал в «Вестнике “Народной Воли”» грядущий погром. «Прямо у меня на глазах росло возбуждение», – писал он. Вместо того чтобы, как раньше, поверить царю, «люди начинали понимать, что существуют простые смертные, мужественно боровшиеся за их счастье. Это большое достижение, которым должен гордиться каждый революционер»[446].

«Лично я не испытывал никакой враждебности к евреям, – объяснял Жебунёв, – но мысли мои и чувства были на стороне народа, и я считал часы и минуты до начала погромов»[447]. Он был крайне разочарован появлением царских войск для предотвращения бунтов. Тихомиров, еще один член Исполнительного комитета «Народной воли», также высказывался в подобном ключе. Конечно, убийства евреев отвратительны, признавал он, но необходимо помнить, что:

«в тех странах, где часто происходят антисемитские выступления, евреи составляют большинство самых безжалостных эксплуататоров. Их отношение к другим людям отличается наглостью и неописуемой жестокостью. … Конечно, не все евреи эксплуататоры. … Но когда люди видят, что 75 или даже 90 % тех, кто пьет их кровь, являются евреями, они начинают относиться ко всем одинаково»[448].

В статье в «Вестнике “Народной воли”», сообщавшей о событиях в Елизаветграде, ставился вопрос:

«Относительно еврейских погромов многие задавались вопросом о том, как мы, социалисты-революционеры, относимся к подобным случаям народного возмездия. … Мы не имеем права осуждать или даже оставаться безучастными к этим проявлениям народного гнева. Мы должны поддержать порывы всех тех, кто испытывает праведный гнев и переходит к активной борьбе, и мы обязаны сознательно возглавить эти силы и разделить их мировоззрение»[449].

Революционеры, говорилось в статье, могли использовать эти проявления гнева для организации масштабного выступления. «Если бомбы окажутся бессильны, придет волна народного террора. … Когда приходит час расплаты, народ бывает беспощаден»[450].

С характерным для него тактом Чехов не комментирует популярных строк, которые так понравились Лихареву и Иловайской. Но автор предполагает, что стремление русских людей верить во что-то, всецело отдаваться тому или иному делу, может причинить вред не только семье и последователям, как осознал Лихарев, но и множеству других людей. Можно вспомнить монахиню, которая стала убийцей, вдохновленная Лихаревым. Как только беспорядочное насилие становится дозволенным, может ли что-то его остановить?

Чехов рассуждает, что, возможно, самыми жестокими могут оказаться гуманистически настроенные, образованные идеалисты.

Воплощенный тип

Несколько русских писателей пережили смену мировоззрения, резко перевернувшую всю их жизнь. «Исповедь» Толстого, «Записки революционера» Кропоткина, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и рассказ Достоевского «Мужик Марей» – все они являются примерами «перерождения убеждений», говоря словами Достоевского. Мировоззренческие изменения легли в основу нескольких романов и рассказов Толстого. В главе 8 мы рассмотрим изменения, к которым привели условия жизни при советской власти.

Странники вроде Лихарева и их реальные прототипы отличаются от этих писателей и персонажей, поскольку переживают не одну, а множество трансформаций. Для них каждая новая истина оказывается предпоследней. К примеру, Бердяев рассказывал историю своей жизни в виде серии скачков от одного мировоззрения к другому. Взгляните на названия глав его автобиографии:

2. Одиночество. Тоска. Свобода. Бунтарство. Жалость. Сомнения и борения духа. Размышление об эросе.

3. Первое обращение. Искание смысла жизни.

5. Обращение к социализму. Марксизм и идеализм.

7. Поворот к христианству. Религиозная драма. Духовные встречи[451].

Неизменными оставались стремление Бердяева найти ответы на вечные вопросы и отвержение любого компромисса. Он объяснял, что его отношение к жизни всегда сопровождалось «неприятием мировой данности, неукорененностью в земле»[452]. В результате «мне как бы естественно присуще эсхатологическое чувство. Я не любил “жизни” прежде и больше “смысла”, я “смысл” любил больше жизни …. И самым большим моим грехом, вероятно, было то, что я не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности, то есть “мира”, и не достиг в этом мудрости»[453]. Лихарев точно так же отвергает обыденность.

Белинский

Размышляя о тенденциях и содержании русской мысли, сложно переоценить роль Виссариона Белинского. Будучи прообразом русского идеологического странника, он стал моделью для бесчисленного множества людей.

Еще не прошло и десяти лет с момента его смерти, а Белинский уже был окружен мифическим ореолом. Когда славянофил Иван Аксаков, не разделявший взгляды Белинского, в 1856 году отправился в странствие по русским провинциальным городам, то вопреки своим надеждам обнаружил благоговение не перед персонажами из славянского прошлого, а перед западником Белинским. «Имя Белинского, – писал Аксаков, – известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, которые бы не знали наизусть письма Белинского к Гоголю …. О славянофильстве здесь в провинции и слыхом не слыхать …. Влияние [Белинского] … увеличивает число прозелитов»[454]. И это влияние все возрастало.

Историк Евгений Ламперт отмечал, что Белинского считали «типичным представителем русской интеллигенции»: здесь слово «типичный» используется в русском значении «хрестоматийный или яркий пример». Его обожали как «первого … в длинном ряду русских бунтарей, воплощающих образ вечного революционера, несущего, подобно Каину, неизгладимую печать неоконченного человеческого странствия»[455].

Белинского своим считали все. Основываясь на выборочном прочтении его работ, советская власть обожествляла его как предвестника социалистической реалистической критики. Другие придерживались противоположного мнения. В своих известных мемуарах «Замечательное десятилетие» умеренный либерал П. В. Анненков утверждал, что фундаментальные взгляды Белинского «скорее можно назвать консервативными в обширном смысле слова, чем революционными, как прославляли их потом соединенные враги печати и реформ в строе русской жизни»[456]. По мнению Анненкова, радикалы ошибочно приняли страстный идеализм Белинского за революционную самоотверженность. На самом деле в трудах Белинского можно найти поддержку почти любой позиции политического спектра.

Тургенев считал Белинского другом и посвятил ему роман «Отцы и дети». Черты характера Белинского, прежде всего абсолютная интеллектуальная цельность, вошли в портрет главного героя, Базарова. Достоевский порвал отношения с Белинским и считал его признанных наследников, Чернышевского и Добролюбова, отталкивающими и опасными, однако все равно оставался под обаянием его личности. Несколько самых известных высказываний Ивана Карамазова являются парафразами Белинского[457].

Так кем же был Белинский? Прежде всего, без сомнения, самым влиятельным литературным критиком в русской истории. Именно он в значительной степени определил русский канон. Он обладал уникальным даром разглядеть зародыш гениальности в самых первых и потому несовершенных работах писателя. Для проницательного Белинского тургеневский рассказ в стихах «Параша», который