Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

сегодня никто бы не стал читать, не будь он первым сочинением Тургенева, стал предвестником будущих шедевров. Когда в печати появилась анонимная «Песня о купце Калашникове», Белинский заявил, что, кем бы ни являлся ее автор – им оказался Лермонтов, – его можно назвать в высшей степени гениальным. Белинский также разглядел поэтическое дарование 16-летнего Некрасова и создал репутацию Гоголя и Гончарова. И хотя в то время Пушкин был уже достаточно хорошо известен, именно статьи Белинского о нем, по замечанию Исайи Берлина, «обнаружили полное значение Пушкина не просто как гениального поэта, а как в буквальном смысле слова создателя русской литературы и языка, задавшего ей направление и определившего ее место в национальной жизни»[458]. Пушкин, чьи аристократические манеры и притворная ирония отталкивали простолюдина Белинского, заметил: «Почему-то я нравлюсь этому чудаку»[459].

Анненков, чья книга могла бы называться «Белинский и его современники», вспоминал случай, когда Белинский, не в силах сдержаться, торопливо объяснял ему, что в его руки попало удивительное новое произведение. Это был роман «начинающего таланта: каков этот господин с виду и каков объем его мысли – еще не знаю, а роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому»[460]. Этим неизвестным автором был Достоевский, который вспоминал о своей встрече с Белинским как о счастливейшем событии своей жизни. Он вспоминал, как Белинский «заговорил пламенно, с горящими глазами: “Да вы понимаете ль сами-то, – повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, – что это вы такое написали! … о смыслили вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали?”». Больше всего Белинского поразило то, как Достоевский описал униженность настолько сильную, что униженный человек «даже право на несчастье за собой не смеет признать»[461]. Роман, о котором идет речь, «Бедные люди», не может сравниться с теми сочинениями, которые сделали Достоевского всемирно знаменитым, но Белинский сумел разглядеть то, о чем не подозревал даже сам автор.

И все же не проницательность критика сделала Белинского известным. Этому способствовала скорее его личность. Герцен описывал его как тщедушного, невзрачного, плохо одетого, стеснительного и болезненного, и, однако, в пылу нравственного негодования это был человек, в теле которого:

«обитала гладиаторская натура! … когда у него начинали дрожать мышцы щек и голос прерываться, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким и по дороге с необычайной силой, с необычайной поэзией развивал свою мысль. Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла; бледный, задыхающийся … он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью. Как я любил и как жалел я его в эти минуты!»[462]

Современники были очарованы безудержной преданностью Белинского истине и добродетели, а также его аскетизмом и готовностью пожертвовать собой ради своих идей. С совершенной искренностью и пренебрежением к собственным интересам он никогда не шел на компромисс и не приспосабливался к обстоятельствам. «Но если мысли и убеждения доступны вам, – говорил он Анненкову, – идите вперед и да не совратят вас с пути ни расчеты эгоизма, ни отношения личные и житейские, ни боязнь неприязни людской, ни обольщения их коварной дружбы, стремящейся взамен их ничтожных даров лишить вас лучшего вашего сокровища – независимости мнения и чистой любви к истине!»[463] Он постоянно портил отношения с людьми. «Я жид по натуре, – писал он Герцену, – и с филистимлянами за одним столом есть не могу»[464].

Абстрактные вопросы «неотступно грызли его, – вспоминал Тургенев. – Он не позволял себе забыться … он денно и нощно бился над разрешением вопросов, которые сам задавал себе». Каждый такой вопрос был чрезвычайно важен. «Бывало, как только я приду к нему, – продолжал Тургенев, – он, исхудалый, больной … тотчас встанет с дивана, беспрестанно кашляя, с пульсом, бившим сто раз в минуту, с неровным румянцем на щеках, начнет прерванную накануне беседу. Искренность его действовала на меня, его огонь сообщался и мне, но, поговорив часа два, три я ослабевал … я думал … об обеде. “Мы не решили еще вопроса о существовании Бога, – сказал он мне однажды с горьким упреком, – а вы хотите есть!”»[465]

Друзья называли его «неистовый Виссарион», а иногда просто Орландо Фуриозо. По словам Анненкова, он стал «живым олицетворением образов, изобретенных поэзией для передачи мучительных стремлений и порываний беспокойного сердца и возбужденной мысли»[466]. Все идеи Белинский принимал близко к сердцу. «Для меня, – говорил он, – думать и чувствовать, понимать и страдать – одно и то же»[467]. Отвлеченные идеи были для него осязаемыми, а теории казались ему скорее реальным, а не пережитым опытом, как и некоторым другим русским мыслителям после него. «Все частное, все случайное, все неразумное есть призрачность … кажущееся, но не сущее», – писал Белинский в 1840 году. – Человек пьет, ест, одевается – это мир призраков»[468]. Неудивительно, что ему по душе была немецкая философия, в особенности Гегель. Герцен заметил, что два человека, лучше всех понимавшие Гегеля – Прудон и Белинский, – не знали ни слова по-немецки[469]. Герцен имел в виду, что Белинский в истинно русском стиле разглядел логические последовательности, которых не видел сам Гегель, и сделал выводы более бескомпромиссные, чем одобрил бы сам философ.

Герой «Бесов» Достоевского Шатов, чем-то похожий на Белинского, замечает, что может чувствовать идеи. «Иная мысль живет во мне полчаса, – писал Белинский. – Но как живет? Так, что если сама не оставит меня, то ее надо оторвать с кровью, с нервами»[470].

Сколько стадий?

Будучи донжуаном теорий, Белинский воспринимал и отбрасывал их одну за другой. Гончаров «считает меня флюгером, – однажды заметил он. – Я меняю убеждения, это правда, но я меняю их, как меняют копейку на рубль!»[471] Биографы спорят, сколько раз Белинский менял свою философию и на какие периоды можно разбить его деятельность. Некоторые перечисляют его любимых философов: Фихте, Фейербах, Гегель (в особенности) и французские социалисты. Другие указывают на его юношескую мятежность, за которой последовал период крайнего консерватизма, а затем – всеобъемлющего радикализма. Незадолго до смерти Белинский сам выделил три стадии: «Бог был моей первой мыслью, человечество – второю, человек – третьей и последней»[472]. Помимо схематичности этого утверждения, совершенно не вяжущегося с портретом беспорядочного и порывистого человека, если судить по сочинениям Белинского, у нас возникают сомнения в том, что эта «последняя» стадия не была на самом деле предпоследней.

Белинский неоднократно верил,