Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

генерала Трепова стало катализатором террористического движения: он называл ее «ангелом мести, а не террористкой». По словам Степняка, ее поступок озарил «терроризм» «ореолом самопожертвования и дал ему санкцию общественного признания»[431]. Про Перовскую он писал, что она «была хороша собой»[432], и называл ее «вдохновенной жрицей, потому что под ее сверкающей стальной броней все же билось сердце женщины. А женщины, должно сознаться в этом, много-много богаче мужчин этим божественным даром. Вот почему им прежде всего обязано русское революционное движение своим почти религиозным пылом; вот почему, пока в нем останутся женщины, оно будет непобедимым»[433].

Энтузиазм в отношении «русских женщин» существовал и в правом крыле. Женщины стали олицетворением чистоты, христианского самопожертвования и святой преданности, недоступной ненадежным мужчинам. В выпуске «Дневника писателя» за май 1876 года Достоевский провозглашал, что, в то время как русские мужчины за последние 20 лет поддались «разврату стяжания, цинизма, материализма», русская женщина проявила «серьезность, терпение и представила пример величайшего мужества». В таких женщинах заключается «великое дело обновления человечества»[434]. В следующем выпуске «Дневника» в статье «Опять о женщинах» Достоевский писал о 18-летней девушке, которая обратилась к нему за советом, поскольку хотела добровольно отправиться ухаживать за ранеными. В отличие от многих сторонников дела, в ней не было «ни малейшего тщеславия, ни малейшего самомнения и самоупоения собственным подвигом»[435]. В обеих статьях Достоевский выступал за возможность высшего образования для женщин, чтобы они могли в полной мере раскрыть свои превосходящие нравственные качества.

В своей пушкинской речи Достоевский противопоставлял этот идеал женщины русскому идеологическому страннику. В Татьяне, героине «Евгения Онегина», Пушкин изобразил «апофеоз русской женщины», подобной тургеневской Лизе из «Дворянского гнезда». Достоевский объяснял, что, в отличие от мужчин-странников, эти героини понимают, что невозможно построить человеческое счастье на костях невинных жертв[436]. Степняк идеализировал женщин как божественных убийц, а Достоевский воспевал их за отказ даже от малейшего проявления насилия.

То, что не произошло

Заинтригованная Лихаревым, Иловайская внимательно слушает, как он восхваляет способность женщин к самопожертвованию и желанию отдать жизнь за идею или олицетворяющего эту идею мужчину. Он рассказывает, что женщины не раз следовали за ним. «Из монашенки я сделал нигилистку, которая, как потом я слышал, стреляла в жандарма; жена моя не оставляла меня в моих скитаниях ни на минуту и, как флюгер, меняла свою веру параллельно тому, как я менял свои увлечения»[437]. Как и Лихарев, эти женщины страстно верили не в саму идею, а в эту страстную веру в нее.

Сама того не замечая, Иловайская, как и другие женщины, последовавшие за Лихаревым, заражается его энтузиазмом, в особенности потому, что на этот раз он верит в таких женщин, как она. Женщины, понимает Иловайская, «были предметом его нового увлечения или, как он сам говорил, новой веры! Первый раз в жизни Иловайская видела перед собой человека увлеченного, горячо верующего». Несмотря на его исступленную жестикуляцию, «в огне его глаз, в речи, в движениях всего большого тела чувствовалось столько красоты, что она, сама того не замечая, стояла перед ним, как вкопанная, и восторженно глядела ему в лицо»[438].

В качестве подтверждения своих взглядов на русских женщин Лихарев спрашивает у нее, не последует ли она сама на Северный полюс за человеком, которого любит? Когда Иловайская отвечает утвердительно, мы понимаем, что она готова это сделать. Впервые в жизни «мир божий казался ей фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Все только что слышанное звучало в ее ушах, и жизнь человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой, в которой нет конца»[439].

Когда утром Лихарев отправляется в путь в метель, нам ясно, что он с легкостью мог бы убедить Иловайскую поехать с ним. Она посмотрела на него так, «как будто что-то хотела сказать ему», «сквозь длинные ресницы, на которых висли снежинки». Лихарев чувствует, что она готова последовать за ним, «не спрашивая, не рассуждая». Но он ничего не говорит, и, когда сани исчезают вдали, они продолжали смотреть друг на друга, и его глаза, как всегда, «все еще искали чего-то в облаках снега»[440]. И как это часто бывает у Чехова, мы ощущаем всю важность того, что не произошло.

«Убьем жида»

Очарованные этой романтической картиной, читатели часто не замечают один неприятный момент в конце рассказа. Наступило время Рождества, и на постоялом дворе собирается толпа. Посреди криков и пения Иловайская отчетливо слышит эти строки:

 Гей ты, хлопчик маненький,Бери ножик тоненький,Убьем, убьем жида,Прискорбного сына…  

Лихарев с удовольствием слушал эти чудовищные строки, «глядел с умилением на певцов и притопывал в такт ногой»[441]. Затем он улыбнулся Иловайской, и она улыбнулась ему в ответ. Они поздравили друг друга с Рождеством.

Оба они не слышат ничего, кроме традиционной рождественской песенки, а Лихарев, очевидно, одобряет все, что происходит из народа. Но если поразмыслить о событиях русской истории незадолго до публикации рассказа Чехова в 1886 году, то станет ясно, что эти чудовищные слова были актуальными для многих его современников.

После убийства Александра II по России прокатилась волна кровавых погромов, причиной которых, возможно, стал тот факт, что значительную роль в случившемся сыграла еврейка. В отличие от более ранних погромов на Юге России, эти погромы были направлены не против собственности, а против людей. В газете «Народная воля» одноименной организации, убившей царя, сообщалось, что в «Елизаветграде, где и начались погромы, было разрушено сто домов, убито 20 человек, а еще сто ранено»[442].

Обычно считается, что российские погромы были вдохновлены самим правительством или, во всяком случае, произошли с его молчаливого согласия. Это было справедливо для начала XX века, но не двумя десятилетиями ранее. Антиеврейские выступления начала 1880-х годов возникли спонтанно, и правительство отнюдь не поощряло их, а, наоборот, видело в них опасное нарушение общественного порядка. Когда реакционер Дмитрий Толстой стал в 1882 году министром внутренних дел, он поклялся покончить с «этими негодяями» и велел арестовать более 5000 человек[443].

Именно революционеры, а не правительство приветствовало погромы как волну народного насилия, которую можно обратить против властей. 30 августа 1881 года Исполнительный комитет «Народной воли» выпустил прокламацию на украинском языке, адресованную «добропорядочным и честным представителям украинского народа». Он начинался так: «Именно от евреев больше всего страдают украинские крестьяне. Кто захватил все земли и леса? Кто владеет всеми трактирами? Евреи! … Что бы вы ни делали, куда бы вы ни пошли, всюду вы увидите еврея. Именно он командует вами и обманывает вас, он пьет крестьянскую кровь»[444].

По замечанию историка