Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр.: иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братии по крови …. Говорят, что дисгармония есть условие гармонии; может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии»[483].

Иван Карамазов повторяет высказывание Белинского о необходимости «дисгармонии», когда, пересказав историю ужасающих издевательств над ребенком, перефразирует общепринятую идею о том, что человечество не знало бы добра, не зная также и зла. В духе Белинского Иван отвечает: «Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок [замученного] ребеночка к “Боженьке”»[484].

Самым известным парафразом комментария Белинского являются слова Ивана Карамазова о том, что счастье не стоит несправедливых страданий одного человека. Он спрашивает Алешу:

«– Скажи мне сам прямо, я зову тебя – отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь только одно крохотное созданьице … и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!

– Нет, не согласился бы, – тихо проговорил Алеша»[485].

Подход Ивана к таким вопросам дискредитирует не только те теоретические оправдания зла, которые были сформулированы, но и все те, которые могли бы быть. Вместо того чтобы выдвигать аргументы против тех или иных теорий, он просит своего слушателя сравнить их с образами страдающих детей, о которых он рассказывал. Разве хороший человек предпочтет теорию ребенку? Совершенно очевидно, что этот вопрос может касаться любой теории, прошлой, настоящей или будущей.

В духе Белинского Иван выдвигает против теорий отдельные факты: против отвлеченных аргументов – конкретные факты несправедливого страдания. «Я ничего не понимаю, – продолжал Иван как бы в бреду, – я и не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте»[486]. Иван – последний из череды героев Достоевского, который, поверив в теорию, в итоге осознает не только ограничения этой конкретной теории, но и Теории в целом. В романе «Преступление и наказание» Раскольников опирается на множество противоречащих друг другу теорий для оправдания убийства: одна теория позволяет совершать преступление, потому что нравственность всего лишь «предрассудок», в то время как другая теория не только позволяет, но и требует этого, опираясь на неумолимые нравственные причины. Постепенно Раскольников начинает понимать, что его ошибка заключалась в самом теоретическом складе ума.

Герои Достоевского осознают, что ни одна теория не может оправдать жестокости, однако Белинский даже это озарение превратил в теоретическое оправдание насилия! Ответом на одну теорию всегда является другая теория. Если философия Абсолютного ведет к насилию против отдельной личности, значит, новая философия, отвергающая насилие, должна оправдать это же самое насилие против приверженцев прежней философии! Разве не так поступили французские революционеры, защищавшие права человека? Белинский однажды назвал гильотину признаком высшей цивилизации[487]. Это все равно, как если бы Иван Карамазов решил, что подходящим ответом на беспричинное насилие должно стать убийство всех без разбору.

В другом письме к Боткину (28 июня 1841 года) Белинский сообщал, что после чтения Плутарха «во мне развилась какая-то дикая, бешеная, фанатическая любовь к свободе и независимости человеческой личности, которые возможны только при обществе, основанном на правде и доблести»[488]. Поскольку эти излюбленные добродетели возможны «только» в обществе, основанном на правде и доблести, для его создания оправданы любые крайние меры. Или, как говорил Белинский, «личность человеческая сделалась пунктом, на котором я боюсь сойти с ума. Я начинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную. … Я чувствую, что, будь я царем, непременно сделался бы тираном»[489].

Зло, творимое хорошими людьми[490]

Чехов и Достоевский понимали, что фанатичный идеализм, даже во имя избавления всех людей от страданий, способен разрастись в невиданное насилие. Эта способность обусловлена всецелой и беспрекословной приверженностью к якобы неопровержимой теории, вне которой невозможно существование морали.

Можно предположить, что акт насилия способен совершить лишь жестокий человек, однако оба автора утверждают, что это не так. Призыв убивать евреев не заставляет задуматься добродушного народовольца Лихарева. В своей статье «Одна из современных фальшей» Достоевский, сам бывший участник радикального кружка петрашевцев, оспаривал общепринятое представление о том, что террористы, как и более современные нечаевцы, являются невежественными, бесчестными людьми, «монстрами» или «мошенниками». Наоборот, пояснял Достоевский, они зачастую являлись образованными идеалистами. Ему было это известно, потому что «я сам старый “нечаевец”, я тоже стоял на эшафоте, приговоренный к смертной казни, и уверяю вас, что стоял в компании людей образованных. … “Монстров” или “мошенников” между нами, петрашевцами, не было ни одного»[491].

Подобно нечаевцам, продолжал Достоевский, петрашевцы также были готовы пойти на все под влиянием «новых идей», которые «казались в высшей степени святыми и нравственными», потому что обещали обновление мира. «Я уже в 46-м году был посвящен во всю правду этого грядущего “обновленного мира” и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским. … Итак, почему же вы думаете, что даже убийство … остановило бы [нас]?»[492]

Странники отказываются от одной идеи ради другой, но величайшая опасность сосредоточена в самой теории. Достоевский приходит к выводу: самые чудовищные преступления совершают вовсе не негодяи. Наоборот, их совершают идеалисты, верящие в утопическую теорию. Самое большое зло происходит из стремления искоренить его. «Вот в том-то и ужас, что у нас можно сделать самый пакостный и мерзкий поступок, не будучи вовсе иногда мерзавцем! … У нас это более чем где-нибудь возможно …. В возможности считать себя, и даже иногда почти в самом деле быть, немерзавцем, делая явную и бесспорную мерзость, – вот в чем наша современная беда!»[493]

Российская история подтвердила мнение писателя. События показали, что величайшая мудрость принадлежала не Лихареву, а Чехову, не странникам-теоретикам, а великим писателям-реалистам.

4. Идеалист: неисправимый и разочарованный

У него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще.

Антон Чехов. Припадок[494]

Дон