Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«И вот он придумывает для спасения истины другую мечту, но уже вдвое, втрое фантастичнее первой»[507]. Он уверяет себя, что это были не настоящие армии, а всего лишь слизняки, похожие на людей, и потому герой мог убить сразу нескольких одним ударом.

Таким образом, объясняет Достоевский, идеалисты-донкихоты спасают одну ложь другой. Более того, в каждом из нас есть что-то донкихотское. «Вот вы возлюбили какую-нибудь свою мечту, идею, свой вывод, убеждение». Если вы «преувеличили и исказили» все, чтобы подкрепить свои убеждения, «сомнение тяготит вас, дразнит ум …. И что ж, не помните ли вы, не сознаетесь ли сами, хоть про себя: чем вы тогда вдруг утешились? Не придумали ли вы новой мечты, новой лжи, даже страшно, может быть, грубой, но которой вы с любовью поспешили поверить, потому только, что она разрешала первое сомнение ваше?»[508] Неисправимый идеалист всегда найдет способ опровергнуть самые веские контраргументы. Другие люди поступают так же, в чем-то напоминая таких идеалистов.

Два идеалиста

Герой произведения Тургенева «Яков Пасынков» говорил «голосом тихим и ровным, с какою-то особенно приятной сипотой. … Все лицо слабо разгоралось. … В устах его слова: “добро”, “истина”, “жизнь”, “наука”, “любовь” … никогда не звучали ложным звуком. Без напряжения, без усилия вступал он в область идеала; его целомудренная душа во всякое время была готова предстать перед “святынею красоты” …. Пасынков был романтик, один из последних романтиков, с которыми мне случалось встретиться». Когда он читал стихи, «казалось, что мы с ним медленно, понемногу отделялись от земли и неслись куда-то, в какой-то лучезарный, таинственно-прекрасный край»[509]. Пасынков так никогда и не узнает, что был любим. Его взгляд обращен ввысь, и потому идеалист не замечает самого важного, что есть в действительности.

И все же Пасынков понимает то, чего никогда не понять людям практичным. «Мир праху твоему, непрактичный человек, добродушный идеалист! – произносит рассказчик в конце повествования. – И дай бог всем практическим господам, которым ты всегда был чужд и которые, может быть, даже посмеются над твоей тенью, дай им бог изведать хотя сотую долю тех чистых наслаждений, которыми, наперекор судьбе и людям, украсилась твоя бедная и смиренная жизнь!»[510]

Пережив эпоху, когда юношеский идеализм казался привлекательным, герой романа Тургенева «Рудин» ничего не достиг и использует людей, очарованных его идеалистической риторикой. «Вдохновением дышала его нетерпеливая импровизация. Он не искал слов: они сами послушно и свободно приходили к нему на уста, и каждое слово, казалось, так и лилось прямо из души, пылало всем жаром убеждения». Каким-то образом Рудин умел, «ударяя по одним струнам сердец, заставлять смутно звенеть и дрожать все другие». Читая героине немецкую поэзию, глубоко укоренившуюся в его душе, «он увлекал ее за собой в те заповедные страны. Неведомые, прекрасные, раскрывались они перед ее внимательным взором … дивные образы, новые, светлые мысли так и лились звенящими струями ей в душу, и в сердце ее, потрясенном благородной радостью великих ощущений, тихо вспыхивала и разгоралась святая искра восторга»[511].

За несколько лет до этого Рудин, будучи участником одного из романтических кружков своего времени, научился делать так, что «все разбросанное вдруг соединялось …. Ничто не оставалось бессмысленным … во всем высказывалась разумная необходимость и красота, все получало значение ясное и, в то же время, таинственное, каждое отдельное явление жизни звучало аккордом, и мы сами … чувствовали себя как бы живыми сосудами вечной истины». К концу повествования Рудин без тени иронии сравнивает себя с Дон Кихотом: «Что Дон Кихот чувствовал тогда, я чувствую теперь»[512].

Парадокс происхождения

Анненков вспоминал, что Тургенев живо интересовался процессом формирования идеалов личностью. Он знал, что в России люди без оглядки отдаются идеалам, и в этом смысле он «открыл особенное творчество на Руси, творчество в области идеалов, как бы мечтательны, молоды, печальны ни были на вид эти идеалы». Анненков объяснял, что «вся литературная деятельность Тургенева может быть определена как длинный, подробный и поэтически объясненный реестр идеалов, какие ходили по русской земле … в течение 30 лет»[513].

В то время как интеллигенция полагала свои идеи и идеалы абсолютной истиной, Тургенева они в основном интересовали как отражение характера. По мнению Анненкова, Тургенева заботили не столько мнения людей, сколько «психические основы их мнений, причины, которые определили у них тот или другой выбор доктрин и созерцаний. Изучение лица стояло у него всегда на первом месте; убеждения ценились не столько по своему содержанию, сколько по свету, какой они бросают на внутреннюю жизнь человека. Черту эту он разделял с большинством художников и вообще с психологами по природе», особенно с писателями-реалистами[514].

В этом отношении Тургенев использовал и в значительной степени развил основные техники литературы идей. Если философы проверяют идеи на соответствие логике и фактам, то авторы реалистической прозы исследуют причину, по которой идеи кажутся убедительными тому или иному человеку. Персонаж может воображать, что верит во что-то, потому что это правдиво или неоспоримо справедливо, но писатель понимает, в какой степени когнитивные искажения, стратегический выбор фактов и эгоистическое удовольствие придерживаться превосходящего мнения обуславливают эту веру и придают ей убедительность. Таким образом, писатель для рассмотрения идеи использует то, что я называю «парадоксом происхождения» – исследование, решительно неприятное для того, кто принимает идею со слепым и некритичным пылом[515].

Именно так созданы Тургеневым лучшие портреты идеалистов. В романе «Отцы и дети» молодой Аркадий воображает, что принял новый идеал «нигилизма», поскольку тот интеллектуально превосходит романтический идеализм его отца, однако читатели понимают, что это всего лишь форма юношеского бунта, в основе которого могла лежать любая другая идея, кажущаяся отцу возмутительной. Демонстрируя свои недавно приобретенные убеждения, Аркадий «ощущал небольшую неловкость, ту неловкость, которая обыкновенно овладевает молодым человеком, когда он только что перестал быть ребенком и возвратился в место, где привыкли видеть и считать его ребенком. Он без нужды растягивал свою речь … с излишнею развязностью налил себе в стакан больше вина, чем самому хотелось, и выпил все вино»[516]. Узнав, что у отца есть любовница, которая стесняется показаться, Аркадий использует эту возможность, чтобы продемонстрировать свои прогрессивные взгляды:

«– Напрасно ж она стыдится. … Тебе известен мой образ мыслей (Аркадию было очень приятно произнести эти слова) ….

Голос Аркадия дрожал сначала: он чувствовал себя великодушным, однако в то же время понимал, что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом»[517].