Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Забавно, но Аркадий такой же идеалист, как и его отец, на которого он похож больше, чем ему кажется. Видимо, он забывает, что нигилисты, как сказал Базаров дяде Аркадия, презирают возвышенные взгляды любого сорта. «Либерализм, прогресс принципы, – говорил между тем Базаров, – подумаешь, сколько иностранных… и бесполезных слов!»[518] Когда Аркадий начинает осуждать всякие авторитеты, то ищет одобрения у собственного авторитета, Базарова, который то и дело морщится, слушая идеалистическую лексику, используемую Аркадием для защиты «реализма». «“Мы должны исполнять эти требования, – с важностью прибавил Аркадий. – Мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма”. Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом … но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика»[519].

Очевидно, Аркадий забыл, что нигилисту следует быть эгоистом, поскольку, как утверждал Чернышевский, человек и не может быть никем иным. Когда Аркадий все-таки защищает эгоизм, то наделяет его свойствами альтруизма.

Аркадий, как и многие другие русские люди в будущем, принимает материализм по идеалистическим причинам. Он боготворит материю, но не ту, которую можно потрогать, а идею материи, столь же неосязаемую, как дух. Это такая же метафизическая сущность, как Истина, Красота или Идея. В записных тетрадях к «Бесам» персонаж Достоевского задает вопрос: «Материальна ли материя?»[520]

Наследие идеализма

Тургенев показывает, насколько устойчивым может быть русский идеализм, если он способен оказывать влияние на доктрины, диаметрально противоположные ему. Он относился к идеализму со снисходительным пониманием и описывал его с той же мягкой иронией, с которой писал о юной любви. Однако Достоевский относился к идеалистам намного более серьезно. С удивительной прозорливостью он разглядел в них семена жестокой радикальной интеллигенции, которую им предстоит породить. Две эти группы разделяли веру в абстракции, казавшиеся им более реальными и важными, чем живые люди.

В центре политического романа Достоевского «Бесы» – революционеры 1860-х годов, но начинается и заканчивается он с человека 40-х годов, Степана Трофимовича Верховенского, созданного по образу и подобию Грановского и в записных тетрадях называемого Грановским. Как и настоящий Грановский, Степан Трофимович когда-то читал в университете блестящие лекции по истории. После этого, объясняет рассказчик, Степан Трофимович напечатал «в ежемесячном и прогрессивном журнале, переводившем из Диккенса и проповедовавшем Жорж Занда, начало одного глубочайшего исследования – кажется, о причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей в какую-то эпоху или что-то в этом роде. По крайней мере проводилась какая-то высшая и необыкновенно благородная мысль»[521].

В поэме Степана Трофимовича не менее туманно проводилась «необыкновенно благородная» идея в форме «лирико-драматической аллегории». Далее рассказчик описывает это произведение, и мы узнаем, что в нем присутствовал «хор каких-то сил и в конце всего хор душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить»: они пели «о чем-то неопределенном … поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами … а если они разговаривают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения». Степан Трофимович придерживается политических взглядов, которые, насколько можно судить, являются расплывчато и возвышенно оппозиционными. Они олицетворяют то, что рассказчик называет «высшим либерализмом», то есть либерализмом «без всякой цели», который «возможен только в одной России»[522]. В записных тетрадях радикально настроенный сын Степана Трофимовича называет его «плаксивой гражданской бабой», и впоследствии герой умирает «поносом»[523].

Подобный идеализм напоминает театральную позу, и Степан Трофимович постоянно играет. Тургеневский Рудин тоже любит звук своего голоса, но у Степана Трофимовича стремление позировать становится доминирующей чертой характера. В записных тетрадях к роману Достоевский объясняет: «Грановский [т. е. Степан Трофимович] – истинно был чист и пламенно желал добра, но он не мог не ломаться под конец и не стать фразером». Он любит делать вид, будто его преследуют, и «ставит себя бессознательно на пьедестал, в роде мощей к которым приезжают поклоняться. Любит это»[524].

Если на первый взгляд все эти слабости кажутся достаточно безобидными, то сюжет романа показывает, что это отнюдь не так. Слезливый идеализм Степана Трофимовича в роли воспитателя Ставрогина искажает чувства и психологию мальчика, в то время как ужасающее пренебрежение собственным сыном, Петром Степановичем, приводит того к революционному цинизму. Петр Степанович напоминает (и имеет отдаленное сходство с ним) хладнокровного Нечаева – так его называет автор в своих записях. И таким образом, «Грановский» в буквальном смысле порождает «Нечаева», то есть идеалист дает жизнь террористу.

Другими словами, убийцы-революционеры претворяют в жизнь последствия утопических мечтаний идеалистов. «Не вы ли рассказывали, – спрашивает “Нечаев” у “Грановского”, – как литераторы … вместе с Белинским рассуждали: как будет то-то и то-то в будущем обществе. Все от вас же пошло и с вашего же времени»[525]. К своей досаде, Степан Трофимович узнает сходство убеждений нигилистов со своими. Разумеется, они упростили его идею, и все же это именно она, или, как он сам выражается, нигилисты взяли идею и протащили ее по улице.

Этот процесс последовательного упрощения продолжается без остановки. В записных тетрадях «Грановский» говорит «Нечаеву»: «Изверг! Если правда … что вы продукт нашего же оторванного от почвы поколения, что прогрессивно порожденные утописты бывшие лет 8 назад [Чернышевский и его последователи], а после них прогрессивно вы, то что же будут те, которые вас заступят?»[526]

Нечаев отвечает, что по сравнению с ними сегодняшние жестокие люди покажутся добряками. Так и случилось.

В отличие от некоторых западных критиков, Достоевский не считал, что большинство радикалов 1860-х годов были похожи на Нечаева: он полагал, что потенциальное воздействие их идей может оказаться намного более пагубным, чем представляют их защитники или критики. Тот факт, что описание порядка, который мы впоследствии назвали тоталитаризмом, оказалось необычайно точным, и что Достоевский единственный из всех писателей XIX века предупреждал об этой опасности, указывает на прозорливость писателя.

С точки зрения Достоевского, главная ошибка, делающая идеалистов столь опасными, заключалась в их вере в «абстракцию». В записях к роману Достоевский напоминает себе:

О Гр[ановско]м.

NB Главное: Отвлеченность мысли, отвлеченность жизни и социальной постановки, бывает иногда причиною в некоторых людях чрезвычайной жестокости в отношении к людям …. Так бывает с иными отвлеченными мечтателями хотя бы с чрезвычайно тонко развитыми и глубоко рефлектирующими[527].

Второй тип идеалиста (разочарованный): Гаршин и Успенский

С ростом народничества в 1870-х годах на первый план вышел иной тип идеалиста. Испытывая чувство вины из-за своего незаслуженно привилегированного положения, этот новый идеалист боготворил «народ» и других страдальцев, в том числе рабочих и