Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Успех рассказов Гаршина обусловлен его даром передать пафос идеалистического опыта, одновременно описывая отношение к нему окружающих. Мнение Дедова о Рябинине, особенно о бесполезности его выбора, звучит вполне правдиво, Венцель, как это ни печально, оказывается прав, а рассказчик в «Красном цветке» вынуждает нас сочувствовать безумному утописту, не забывая при этом, что, невзирая на суждения романтиков, он безумен по-настоящему. Поскольку рассуждения больного одновременно являются здравыми и бессмысленными, Гаршин создает двойную перспективу, где о своих правах заявляют и идеал, и реальность.

Эта двойная перспектива была свойственна и самому Гаршину. В отличие от многих народников, он не мог в полной мере связать себя обязательствами. Для революционного поэта Якубовича этот донкихот был «Гамлетом нашего времени»[565]. Каким-то непостижимым образом тургеневские противоположные типы личности, Гамлет и Дон Кихот, неустойчиво сочетались в нем. Возможно ли, чтобы именно по этой причине Гаршин посвятил рассказ «Красный цветок» памяти Тургенева?

Успенский и психология народничества

В книге «Кризис русского народничества» (The Crisis of Russian Populism) историк Ричард Уортман убедительно доказывал, что у народников не было единой идеологии, как утверждали советские историки, а была скорее моральная цель – «комплекс надежд, страхов, желаний и предметов ненависти, которые обретали форму посредством той или иной идеологической формулировки». Народничество, объяснял Уортман, не было «просто системой для внедрения изменений, а являлось неотъемлемой и важной частью личности тех, кто его поддерживал». Поэтому разочарование угрожало «не только предпосылкам радикальных действий, но и представлению индивидуума о себе самом»[566].

Писатель Глеб Успенский проникновенно описывал моральные установки народников. Для него «народ» представлял собой не просто группу сельскохозяйственных работников, а нравственный образец. Люди из народа, утверждал он, «терпеливы и могучи в несчастиях, молоды душою, мужественно сильны и детски кротки, – словом, народ, который держит на своих плечах всех и вся, – народ, который мы любим, к которому идем за исцелением душевных мук»[567].

Но разделять нравственные установки еще не значит обладать знанием. Такое приписывание черт характера основано не на эмпирических фактах, а на стремлении облегчить «душевные муки». «Народ для нас всех – все еще теория и продолжает стоять загадкой, – отмечал Достоевский. – Все мы, любители народа, смотрим на него как на теорию, и, кажется, ровно никто из нас не любит его таким, каким он есть в самом деле, а лишь таким, каким мы его каждый себе представили»[568].

Помимо всего прочего, народники разделяли общую психологию. Порвав со своими семьями, многие из них испытывали чувство «сиротства» (эта тема была характерна для сочинений того периода) и глубокое одиночество, зачастую отягощаемое виной за относительное благополучие своих семей[569]. Такое чувство вины преследовало Успенского с самого детства и стало доминирующим в его характере. Чувствуя себя ответственным за жестокость деда и соучастником грехов своих предков, Успенский полагал, что все вокруг упрекают его. Он вспоминал, что «в церкви я был виноват перед всеми этими угодниками, образами, паникадилами. В школе я был виноват перед всеми, начиная со сторожа – куда! – с вешалки, на которой вешал свою шинель; на улице каждая собака (мне казалось) так только и ждала моего появления, чтоб меня если не совсем съесть, то уж непременно укусить»[570].

Подобно некоторым героям Достоевского, Успенский стремился к страданию. «Я чувствовал, что должен столкнуться с чем-то отвратительным, тем, что отравит мое существование. … Мои мысли, снова начавшие меня мучить, искали чего-то тягостного, какого-то возмутительного поступка, чтобы облегчить тяжелое чувство пробуждения боли, причинив мне такую же боль»[571].

Прибыв в столицу, юный Успенский поклялся начать новую жизнь, сочинить «новую духовную генеалогию» и полностью измениться. «Когда настал шестьдесят первый год, взять с собой в “дальнюю дорогу” что-нибудь из моего прошлого было решительно невозможно, – вспоминал он. – Ровно ничего, ни капельки; напротив, чтобы жить хоть как-нибудь, надо было непременно, до последней капли забыть все это прошлое, истребить в себе все внедренные им качества»[572]. Конечно же, это невозможно, потому что даже самая радикальная революция не стирает все следы прошлого.

Интеллигенция не стала достойной нравственных стандартов Успенского, и потому он, как и многие другие, искал свой идеал в «народе». Лидер народников Марк Натансон призывал интеллигентов стать смиренными слугами народа, который он считал нравственно совершенным, поскольку тот жил в общинах и, таким образом, отвергал частную собственность. Термин «народник», изначально являвшийся насмешливым, превратился в знак почета[573].

И хотя крестьяне были культурно далеки от интеллигенции, «антропологический принцип» Чернышевского внушал, что все люди на самом деле одинаковы (у них у всех одинаковая селезенка, как говорил тургеневский Базаров). Чернышевский утверждал, что в таком случае «вам не нужно много хлопотать об изучении народа, чтобы знать, что ему нужно …. Предположите, что на дюжинных людей в народе действуют те же расчеты и побуждения, какие действуют на дюжинных людей вашего круга, и это будет правда». Крестьяне, по мнению Чернышевского, были такими же, как интеллигенты, и разделяли их идеи и точку зрения[574]. Однако это было очень далеко от истины.

Некоторые полагали, что интеллигенты должны стереть все то, что отличало их от крестьян, подражая им или, как говорили, сливаясь с ними. Такие интеллигенты обучались крестьянским ремеслам и уезжали в деревню, где оказывалось, что крестьяне не желают иметь дело с этими фальшивыми сапожниками и кузнецами. Более того, крестьяне обожествляли царскую власть и верили в самые дикие предрассудки.

Но, возможно, внешность была обманчива? Молодой дворянин Петр Червинский, скорее с надеждой, чем основываясь на доказательствах, утверждал, что за этими «грубыми и вульгарными … иногда постыдными» суевериями скрывалось «в зародышевой форме большое чувство – стремление подчинить личное чему-то большому и возвышенному, перед которым у человека будет больше чувства долга и которому он порой может принести в жертву свою индивидуальность»[575]. Конечно, это чувство было идеалом интеллигенции, неоправданно приписываемым крестьянам, но притягательность «зародышевой формы» как пояснительной метафоры заключается в том, что она не нуждается в видимых доказательствах.

Теоретик народничества Николай Константинович Михайловский не соглашался с этим мнением. Он считал, что крестьянская жестокость, проистекавшая из разрушения их изначального состояния, зашла так далеко, что крестьяне уже не понимают, что лучше для них самих. Вместо того чтобы им подражать, интеллигенции следует, «искренне и честно признав интересы народа своей целью, сохранить в деревне то, что действительно этим интересам соответствует»[576]. Каким образом интеллигенция, ничего не знавшая о сельском хозяйстве и крестьянской жизни, должна была знать интересы народа лучше самого народа, Михайловский не объяснял.

«Неизлечимый»

В поисках идеала и