Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«отец или мать под конец, когда страдания их детей становились невыносимыми, начинали ненавидеть этих столь любимых ими доселе детей именно за невыносимость страданий их. Мало того, я утверждаю, что сознание своего совершенного бессилия помочь или принести хоть какую-нибудь пользу или облегчение страдающему человечеству, в то же время при полном вашем убеждении в этом страдании человечества, может даже обратить в сердце вашем любовь к человечеству в ненависть к нему»[602].

Те, кто заинтересован побуждать людей помогать другим, обычно не осознают опасности, которую несет с собой эта манипуляция чувством вины. Как неоднократно показывал Достоевский, подобная стратегия может приводить к разнообразным чудовищным последствиям.

Вопреки общепринятому убеждению, чувство вины за то, что мы причиняем людям зло, может сделать нас еще более жестокими по отношению к ним. Когда Федора Павловича Карамазова спрашивают, почему он кого-то так сильно ненавидит, он отвечает: «А вот за что: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел его»[603]. Такая реакция кажется нелогичной, однако она вполне рациональна с точки зрения психологии. Мы ненавидим нашу жертву именно потому, что когда-то она стала причиной наших угрызений совести и в этом смысле к ним привела. Мы должны научиться прощать не только тех, кто причинил нам зло, но и тех, кому причинили зло мы. Опасность идеалистического чувства вины и политики, основанной на раскаянии, – еще один урок, который можно вынести из русской литературы.

Опасность также кроется в бунте не против того или иного типа зла, а против самого порядка вещей, когда цель заключается в том, чтобы искоренить все зло на свете, вырвав его с корнем, как тот красный цветок. Против всего мира «бунтом жить нельзя», как говорит Иван Карамазов, а если кто-то попытается, то может оказаться убийцей или безумцем или же, как в случае с Иваном, и тем и другим[604]. Если, несмотря на все наши усилия, зло не поддается, как бывает всегда, дозволено перейти к бесконечному насилию против всех тех, кто кажется нам его носителем. Или же можно, как Белинский, Успенский и другие, заявить, что на самом деле зло – это истинное добро.

«Свинское» поведение

Как и Ликсан Ликсаныч, Успенский постоянно переезжал с места на место, но отчаяние продолжало преследовать его повсюду. Он путешествовал все больше и больше: к примеру, в 1885 году он совершил 37 поездок. Уортман отмечает, что однажды Успенский прибыл в столицу в 11 часов вечера и уехал в два часа следующего дня, «ни с кем не повидавшись, ничего не сделав и даже не понимая, зачем приехал». Чувство вины и ощущение собственной ничтожности все крепли, и он начал воображать жестокое наказание в ином мире, «неискупимый грех … адские мучения, крючья, вонзившиеся в ребра, огонь, пламя и зловоние»[605]. Его преследовали галлюцинации.

Успенский утратил связь с реальностью. «“Вечная жизнь” деревни усугубила мое состояние и расстроила мои нервы», – писал он. Последние годы жизни Успенский провел в больнице для душевнобольных. Метафора «свинства», которое он всегда презирал и ощущал в себе, приобрела для него буквальное значение. Видя вместо лица свиное рыло, он начал верить, что превратился в свинью, и вел себя соответственно[606].

Идеалисты этих двух типов, неисправимый и разочарованный, пережили эпоху народничества. Первый тип привнес в русскую мысль невероятную устойчивость к разубеждению, а второй – оттенок нетерпения, обусловленного чувством вины. Русская история не в меньшей степени, чем литература, показала, почему, несмотря на всю его притягательность, радикальное идеалистическое мышление может быть очень опасным.

5. Бунтовщик: насилие в чистом виде

Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть.

Михаил Бакунин[607]

Насилие завораживает. Помимо достижения заявленных целей, революция может притягивать людей как способ исступленного высвобождения энергии. По известному замечанию теоретика культуры Славоя Жижека, «в каждом подлинном революционном взрыве присутствует элемент “чистого” насилия, т. е. подлинная политическая революция не может измеряться согласно тому … до какой степени жизнь большинства улучшилась после нее – революция является самоцелью, … и потому следует признать, что революционное насилие само по себе освобождает»[608]. То же самое можно сказать о терроризме. «[Террор есть] оправданное насилие против прагматичной инерции, – объяснял Жан-Поль Сартр. – Непременным свойством свободы должно быть насильственное отрицание необходимости»[609].

Волшебные слова

Когда эмигрант-анархист Ян Махайский в 1917 году узнал о революции в России, то решил вернуться, хотя был против всего того, за что выступало новое правительство. «Это пока не моя революция, – писал он. – Но это все же революция, и поэтому я возвращаюсь»[610]. Независимо от целей, сама идея революции оказалась привлекательной для многих людей.

«Россия в начале XX века не знала более волшебного слова, чем “революция”, – объяснял левый эсер и революционер И. Н. Штейнберг, вошедший в состав первого большевистского правительства. – В самом звучании этого слова было волшебство … даже произнося священные слова “Да здравствует революция”, русские люди смутно сознавали, что находятся на пути к освобождению»[611].

«Народ», «социализм», «революция» – эти волшебные слова обезоруживали рациональную мысль. Народ, как всем было известно, мог быть суеверным и жестоким, некоторые версии социализма могли оказаться тиранией, а революция, которую мог совершить любой, имеющий цель, была способна привести к катастрофе намного более масштабной, чем уничтоженный ею порядок. Так рассуждал философ Михаил Бахтин. «Я не приветствовал Февральскую революцию, – объяснял он. – Более того, я, вернее, наш круг считали, что все это кончится очень плохо …. Ну, так оно и случилось»[612].

В отличие от Бахтина, большинство образованных людей поддались революционному очарованию. В своих «Воспоминаниях» Надежда Мандельштам выразительно описывала обаяние революции: «Мой брат Евгений Яковлевич говорил, что решающую роль в обуздании интеллигенции сыграл не страх и не подкуп, хотя и того, и другого было достаточно, а слово “революция”, от которого ни за что не хотели отказаться. Это слово обладало такой грандиозной силой, что, в сущности, непонятно, зачем властителям понадобились еще тюрьмы и казни». Даже муж Надежды, впечатлительный поэт Осип Мандельштам, погибший от рук большевиков, подпал под очарование этого слова. «Он говорил, что хочет быть со всеми и боится остаться вне революции»[613].

«Загадочное обаяние» революции, по словам историка Леонарда Шапиро, формировало культурную и политическую жизнь в десятилетия, последовавшие за 1917 годом[614]. «Революция вошла в моду», –