Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

В ноябре 1861 года Герцен получил письмо от Бакунина, в котором тот торопливо объяснял, что бежал из Сибири и добрался до Сан-Франциско. Далее он внезапно переключался на планы подготовки новой революции. «Разрушение, полное разрушение Австрийской империи будет моим последним словом»[631]. Вечно торопящийся, по воспоминаниям Герцена, он жаждал любой деятельности, лишь бы она обещала опасность и разрушение. «Я жду свою … невесту, революцию, – заявлял Михаил Бакунин. – Мы будем по-настоящему счастливы, мы станем самими собой, только когда весь мир охватит пламя»[632]. Один его соратник-радикал заметил, что «в первый день революции [Бакунин] просто клад, а на другой день надобно расстрелять!»[633]

В результате торопливости и небрежности Бакунина некоторые из его последователей были арестованы. В отличие от Ленина, выжидавшего «революционной ситуации», Бакунин, к досаде других радикалов, подбивал к мятежу, даже когда ему было суждено провалиться. Его друг и товарищ по борьбе поэт Николай Огарев был раздражен неразумной настойчивостью Бакунина, всегда считавшего, что сейчас самый лучший момент для восстания. «Ты хочешь, чтоб все было сейчас, поскорей, и производишь тревогу, а вещи от этого не подвигаются, – писал Огарев. – Пора сознать, что мы живем для дела, а не дело для нас»[634].

Терроризм ради терроризма: Савинков

Как мы уже упоминали ранее, самый известный из русских террористов, Борис Савинков, также публиковал романы, и до сих пор неясно, писал ли он для того, чтобы привлечь внимание к своим террористическим подвигам, или же занимался террористической деятельностью ради получения материала для своих произведений. В любом случае Савинков не интересовался идеологией и был готов предоставить свои услуги любому. «Ведь я живу убийством, только убийством», – заявляет Болотов, герой романа Савинкова «То, чего не было». «Он весь в “деле”, в терроре, – думает Болотов о своем товарище. – Он влюбился. Да, да, он влюбился в террор»[635]. Герой другого произведения Савинкова, «Конь бледный», размышляет: «Вся моя жизнь – борьба. Я не могу не бороться. Но во имя чего я борюсь – не знаю. Я так хочу. И я пью вино цельное»[636]. Борьба должна быть беспримесной.

Размах террористической деятельности Савинкова в составе Боевой организации партии социалистов-революционеров поражает воображение. Под его руководством члены организации убили в 1904 году министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве, а в 1905 году – великого князя Сергея. Рассказы об этих миссиях в «Воспоминаниях террориста» будоражат воображение. После Февральской революции 1917 года Савинков был заместителем военного министра в правительстве Александра Керенского, а после большевистского переворота сотрудничал с белыми и зелеными анархистами для свержения нового правительства. В 1924 году вернулся из ссылки и возглавил новую антибольшевистскую террористическую организацию, которая оказалась большевистским заговором для того, чтобы заманить Савинкова в Россию. После ареста и приговора он снова перешел на другую сторону и присоединился к большевикам. Подобно герою повести «Конь бледный», Савинков не мог жить без террора[637].

Для революционеров помощь крестьянам и рабочим была второстепенным делом. Одна из первых террористок Вера Засулич вспоминала, что «не сочувствие к страданиям народа толкало меня в “стан погибающих”. … Ни о каких ужасах крепостного права в Бяколове [где она выросла] я не слыхала, – думаю, что их и не было»[638]. В своих воспоминаниях Савинков писал, что известная террористка Дора Бриллиант «жила только своей верой в террор. … Вопросы программы ее не интересовали»[639]. Террорист Покотилов не довольствовался лишь помощью в организации убийств, вспоминал Савинков. Он сам хотел участвовать в убийствах: «Я верю в террор. Для меня вся революция в терроре»[640].

«Удивительно, насколько быстро желание убивать проявилось в радикальной литературе и насколько быстро слова привели к действиям», – отмечал историк Дэниел Брауэр[641]. Хотя Степняк, Кропоткин и другие в своих сочинениях, предназначенных для европейского прогрессивного общества, утверждали, что для них террор – последнее прибежище и единственная реакция на отказ режима от реформ, это оправдание, как мы уже видели, не выдерживает проверку на прочность[642]. Примечательно, что Кропоткин заявлял, что уже никто не верил в реформы после 1862 года, то есть через год после освобождения крепостных и за два года до судебной реформы, которые, без сомнения, стали двумя судьбоносными вехами в период между 1725 и 1917 годами[643]. Мы уже знаем, что Петр Заичневский призывал пролить в «молодой России» «реки крови» в 1862 году[644], тайная организация «Ад» была создана в 1864-м, а Каракозов пытался убить царя в 1866-м. Совершенно очевидно, что терроризм набирал популярность, невзирая на реформы, а не потому, что они прекратились. Его начало почти совпадает с появлением интеллигенции как класса в начале 1860-х годов.

В повести «Конь бледный» группа террористов обсуждает, можно ли считать террор нравственным. Стоит отметить, что они говорят не о том, оправдан ли терроризм – ответ на этот вопрос заранее известен, – а о том, какое оправдание ему придумать. Сходным образом Раскольников Достоевского, которого упоминает рассказчик «Коня бледного», мечется между противоречивыми оправданиями убийства старухи-процентщицы. Ни в одном из романов ни одно оправдание не является истинной причиной убийства: скорее именно решение убить ведет к поиску оправданий. Можно задаться вопросом, почему бы тогда вообще не отказаться от оправданий? Или, как спрашивает в «Коне бледном» Жорж, возможно ли, что стремление к поиску оправданий является «скрытой трусостью»?[645]

Риск

Если причиной не является облегчение человеческих страданий, зачем тогда убивать, грабить и рисковать жизнью? Что мотивирует революционера к террору?

Эта проблема касалась самих террористов и авторов, писавших о них. В рассказах Тургенева террористический импульс объясняется чисто психологическими причинами, которые могут действовать отдельно от политической цели. В рассказе «Отчаянный», написанном в год убийства Александра II (1881), рассказчик вспоминает, как восемь человек обсуждали «современные дела и людей». «Не понимаю я этих господ! – заметил А., – они отчаянные какие-то! Право, отчаянные… Ничего подобного еще никогда не бывало». На это его собеседник П. (Полтев) возражает, что такие люди были и прежде. Про поэта Языкова говорили, что у него был «беспредметный восторг», и точно так же другие люди порой выражали «беспредметную отчаянность»[646]. По его мнению, лучшим примером такого типа является его племянник Миша Полтев, историю которого он рассказывает.

Миша, выросший в консервативной и набожной семье, после смерти родителей продает имение за гроши. От него всегда пахнет вином, и он бросается от одного безрассудного приключения к другому, как будто риск