Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

то время?” – думала она часто с сожалением». Она читает о «трех английских миссионерах в Китае, сожженных на костре рассвирепевшими язычниками». Сосед Васильцев говорит ей, что «мученики есть и теперь. … Вера взглянула на него удивленным долгим взглядом. “Да, в Китае!” – сообразила она наконец. Васильцев опять засмеялся. “Зачем искать так далеко! … Разве вы никогда не слыхали, что и у нас в России сажают людей в тюрьмы, ссылают в Сибирь, подчас даже вешают? Как же вы спрашиваете, есть ли мученики?”»[696] Время святых вернулось, и с ним вернулась возможность мученичества (за любое дело).

Даже те, кто не искал мученической смерти, считали самопожертвование притягательным. Когда Вера Фигнер присоединилась к исполнительному комитету «Народной воли», от нее потребовали «забыть все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу … не считаться ни с чем и не щадить никого и ничего … не иметь частной собственности … отказаться от личных желаний» и многое другое. Однако вместо того, чтобы оттолкнуть ее и других, эти жертвы показались ей привлекательными. «Но на меньшее мы бы не согласились», – отмечала она[697].

Самоутверждение

То, что такие мотивы являлись глубоко эгоистичными, совершенно не беспокоило Савинкова: не беспокоило его и то, что некоторые революционеры считали героя повести «Конь бледный» чуть ли не циником в духе Ницше. Герой повести, Жорж, высмеивает беспокойство Вани о других людях:

«– Ты, Жоржик, чего смеешься?

– Да ведь ты словно поп приходский.

– Ну, пусть поп. А ты мне скажи, – можно жить без любви?

– Конечно можно.

– Как же? Как?

– Да плевать на весь мир.

– Шутишь, Жорж.

– Нет. Не шучу»[698].

Именно стремление к самоутверждению мотивирует Жоржа, как, очевидно, мотивировало оно и самого Савинкова. Жорж – он назван английским именем, вероятно, по той причине, что во время одного из убийств Савинков прикинулся англичанином, – выражает полнейшее презрение ко всем нравственным оправданиям убийства. Говорят, что человека надо уважать, но что, если «нет уважения», спрашивает Жорж в отрывке, благодаря которому повесть получила свое название. «Я на границе жизни и смерти. К чему мне слова о грехе? Я могу сказать про себя: “Я взглянул, и вот конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть”»[699]. В присутствии этого коня «нет жизни, значит, нет и закона. Ибо смерть – не закон». Все дозволено.

Такой террорист убивает ради себя, и в итоге Жорж убивает по личным мотивам – своего соперника в любви. В прошлом он оправдывал убийства революционной необходимостью. Но теперь «я захотел и убил. Кто судья? Кто осудит меня? Кто оправдает? … Почему для террора убить – хорошо … а для себя – невозможно? Кто мне ответит?»[700] Оправдания столь же бессмысленны, как осуждения, потому что в мировоззрении Жоржа не существует морали. Единственное различие между этим убийством и всеми предыдущими заключается в том, что он наконец перестал притворяться, будто убивает во имя справедливости. Он перешел к чистому самоутверждению.

Для Жоржа нет разницы между убийством ради дела и ради удовлетворения своего желания. Как настоящий циник, он сравнивает жизнь с кукольным представлением. «Взвился занавес, мы на сцене. Бледный Пьеро полюбил Пьеретту. Он клянется в вечной любви. У Пьеретты жених. Хлопает игрушечный пистолет, льется кровь – красный клюквенный сок. Визжит за сценой шарманка. Занавес». Пока другие размышляют о добре и зле, «вертится скучная карусель. Люди, как мошки, летят на огонь …. Да и не все ли равно?» Для того, кто видит все, как оно есть на самом деле, это «балаган»[701].

Жорж вспоминает осенний день на побережье, когда туман скрывал все очертания. Именно такой он и видит жизнь. «Нет черты, нет конца и начала. Водевиль или драма? Клюквенный сок или кровь? Балаган или жизнь? Я не знаю. Кто знает?»[702] Очевидный ответ – человек, чью кровь он проливает, – не производит на Жоржа впечатления.

Подобно байроническим героям пушкинского «Евгения Онегина» и лермонтовского «Героя нашего времени», на примере которых, очевидно, и создан образ Жоржа, он воображает себя одним из тех «необыкновенных людей», представляемых Раскольниковым[703]. «Внизу на площади, под окном, копошатся люди – черные муравьи. Каждый занят своей … мелкой злобой дня. Я презираю их. И не прав ли, в сущности, Федор: “Бомбой бы их всех, безусловно”?» В данном случае самоутверждение граничит с обоготворением самого себя. «И если нет у меня бога, я сам себе бог», – размышляет Жорж[704].

В романе Савинкова «То, чего не было» Ольга говорит Володе о необыкновенных людях:

«Если человек решился на все, если он все перенес, все понял … если он заглянул в самый низ, в черную бездну, в жуткую-жуткую тьму… И если ему не сделалось страшно… … Скажи, как ты думаешь, он такой, как и все? … Или, может быть, у него есть власть над людьми? … Такому человеку позволено все. Слышишь ли? Все. Для него нет греха, нет запрета, нет преступления»[705].

В то время как некоторым опасность давала возможность стать мучениками, другим она позволяла почувствовать свое превосходство над робкими приверженцами традиционной морали.

Самоутверждение Бакунина, как и все в его жизни, доходило до крайности. По словам Айлин Келли, причина, по которой он мог одновременно принимать противоречащие друг другу взгляды, такие как абсолютный анархизм и революционная диктатура, заключалась в том, что обе они удовлетворяли его психологические запросы. Именно эти запросы объясняют, почему он вообще обратился к революции. По мнению Келли, в бурной жизни Бакунина единственной константой было его стремление преодолеть отчуждение и достичь «личностной цельности» – цель, которую он вначале пытался достичь при помощи немецкой философии, а затем посредством революционной деятельности. «Личностная цельность в мистическом понимании оставалась для него высшей “реальностью”, – объясняет Келли. – Сделав выводы на основании своих потребностей», он считал свою личную цель «целью всего человечества». Разница между его более поздними революционными взглядами и ранним идеализмом состоит в том, что он пытался «реализовать свою фантазию посредством трансформации внешнего мира. Его стремление к самоутверждению находило выражение в идеализации акта революции и воли революционного лидера». Для Бакунина «притягательность мессианского социализма заключалась в том, что он наделял внутреннюю диалектику личности апокалиптическим значением». По существу, он продвигал «мистическую теорию самореализации через революционные действия»[706]. Революция ради революции практиковалась Бакуниным ради самого Бакунина.

Суррогат самоубийства

Терроризм также привлекал тех, кто уже был настроен на самоубийство. «Сколько раз в юношестве мне приходило в голову лишить себя жизни, – объяснял