Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

в то, что лиминальное состояние может длиться вечно, а революционное возбуждение никогда не иссякнет, могло послужить причиной самоубийства революционера. В стихотворении, приложенном к предсмертной записке, Маяковский жаловался: «Любовная лодка разбилась о быт»[751].

Историки и мемуаристы часто задавались вопросом, как Сталину удалось убедить миллионы людей обратиться друг против друга. Почему столько молодых идеалистов отправились в деревню, чтобы спровоцировать голод, забравший жизни миллионов крестьян, и отнять последние крохи у голодающих семей, запрещая им ловить рыбу или собирать оставшееся в полях зерно? Как режиму удалось найти столько агентов, желающих мучить во время допросов невинных людей?

Один из вариантов ответа может заключаться в том, что Сталин предложил вернуться к революционному размаху, новой лиминальности, когда возможно все. И без того фантастическая пятилетка завершится за четыре года, Алексей Стаханов сможет выработать за шесть часов 102 тонны угля, что в 14 раз больше нормы, а человеческая природа полностью изменится. Однажды Сталину даже пришлось заявить, что люди не должны верить, будто большевики могут буквально «достигнуть всего» и сделать это «в одно мгновение», попирая законы природы, связывающие тех, кто не придерживается ленинских убеждений[752]. Большой террор 1936–1938 годов объявил войну повседневности, обещая создать «постоянный режим чрезвычайного положения», по выражению историка Стивена Коткина[753].

Вопреки утверждениям антисталинистов-марксистов о предательстве революционных надежд, сталинский террор, наоборот, возродил их. Стоит отметить, что симпатия западных интеллектуалов к советскому режиму, когда-то столь широко распространенная, практически исчезла, когда он стал менее репрессивным.

Террор взывал к революционности в душе многих из нас.

Мужество Герцена

Под конец жизни Александр Герцен понял опасность революционности, олицетворяемой его старым другом Бакуниным. В своих письмах «К старому товарищу» он упрекал Бакунина за то, что тот везде и повсюду проповедует революцию, невзирая на обстоятельства. Он вспоминал случаи, когда молодые люди с головой бросались в омут самого безнадежного восстания, лишались жизни и лишь укрепляли позиции своих противников. Герцен утверждал, что, кроме благоразумного подхода к выбору методов и их своевременного использования, необходимо понимать, что придет на смену старому порядку, иначе положение вещей может еще больше усугубиться. «Слишком нетерпеливые люди» могут бездумно разрушить то, что следовало бы сохранить. «Нанося удар старому миру», предупреждал Герцен, новый порядок «не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все немешающее, разнообразное, своеобычное». «Всякая попытка обойти, перескочить сразу» чревата построением мира «нравственной неволи и подавторитетности» вместо «мира свободы в разуме»[754].

В самых известных отрывках этих открытых писем Герцен отвергал революционное презрение к умеренности. «Я нисколько не боюсь слова “постепенность” …. Математика передается постепенно, отчего же конечные выводы мысли и социологии могут прививаться, как оспа?» Альтернативой вдумчивому, поэтапному усовершенствованию будет «цивилизация кнутом, освобождение гильотиной». «Или ринуться в бой … и начать водворение нового порядка – нового освобождения… избиением?»[755]

В заключение Герцен признавался: «Я не верю в прежние революционные пути». Осознавая нетерпимость интеллигенции, он завершал свое второе письмо словами, которые мы уже цитировали: «Высказывать это в том кругу, в котором мы живем, требует если не больше, то, конечно, не меньше мужества и самостоятельности, как брать во всех вопросах самую крайнюю крайность»[756]. Для Герцена это мужество говорить правду интеллигенции необходимо, потому что, несмотря на все свидетельства опыта, революционный размах продолжает сохранять свою привлекательность и, возможно, так будет всегда. Благими намерениями вымощена дорога в ад, даже если прежние дороги, ведущие туда, уже всем известны.

Некоторые мыслители пришли к удручающему выводу, что очарование, заключенное, по словам Надежды Мандельштам, в слове «революция», которым «покоряли многомиллионные народы», продолжает оказывать свое воздействие на интеллектуалов. В споре с ученым-диссидентом Андреем Сахаровым Солженицын обвинял его в том, что он поддался «общему перекосу эпохи: все революции в общем одобрять». Это не ошибка «его личного мнения», полагал Солженицын, а «повальный гипноз целого поколения, которое не может очнутьсясразу» и осознать опасность революционизма в его многочисленных формах. «Нет, не пожелаем “революции”, ни “контрреволюции” даже врагам», – предупреждает Солженицын[757].

Вопрос Гроссмана

В своем романе «Жизнь и судьба» Василий Гроссман задается вопросом: почему множество людей не только соглашались с невероятной жестокостью по отношению к другим, но и сами шли на смерть? Руководитель НКВД Ежов был не единственным, кто перед казнью заявлял, что умрет с именем Сталина на устах. В своих мемуарах «Крутой маршрут» Евгения Гинзбург удивлялась, что некоторые невинные люди, отправленные в ГУЛАГ, оставались преданными сталинистами[758].

Примечательно, что Гинзбург, критически относившаяся к Сталину, продолжала оставаться поклонницей учения Ленина и с одобрением относилась к коллективизации сельского хозяйства, унесшей миллионы жизней! «Хоть я и чувствовала смутно …, – объясняла она, – что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью. Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии»[759]. Она не могла понять, почему редактор Александр Твардовский был поражен тем, что она не согласна исключительно со сталинскими репрессиями против невиновных коммунистов: «А когда истребляли русское крестьянство, она считала это вполне естественным»[760].

Очевидно, эмоциональная привязанность Гинзбург к революции значила для нее больше, чем ее катастрофические результаты.

«И даже сегодня, после всего, что уже было с нами, разве мы проголосовали бы за какой-нибудь другой строй, кроме советского, с которым мы срослись, как с собственным сердцем, который для нас так же естествен, как дыхание. Ведь все, что я имела: и тысячи прочитанных книг, и воспоминания о замечательной юности, и даже вот эта выносливость, которая сейчас спасает меня, – ведь это все мне дано ею, Революцией, в которую я вошла ребенком. Как нам было интересно жить! Как все хорошо начиналось!»[761]

Озадаченный подобными взглядами, о которых он также пишет в своей повести «Все течет…», в «Жизни и судьбе» Гроссман размышляет о том, что «были случаи, когда к месту казни устанавливались огромные очереди и жертвы сами регулировали движение очередей. … Миллионы жили в гигантских лагерях, не только построенных, но и охраняемых ими самими»[762].

Для Гроссмана XX век показал, что революционизм, независимо от идеологии, может заставить людей делать что угодно. Магия «Революции» превращает разрушения и убийства в нечто священное. «Насилие тоталитарного государства так велико, что оно перестает быть средством, превращается в предмет мистического … преклонения», – отмечает рассказчик в романе «Жизнь и судьба»:

«Чем иным можно объяснить рассуждения некоторых мыслящих, интеллигентных евреев о том, что убийство евреев