Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

необходимо для счастья человечества и что они, сознав это, готовы вести на убойные пункты своих собственных детей, – ради счастья родины они готовы принести жертву, которую когда-то совершил Авраам.

Чем иным можно объяснить то, что поэт, крестьянин от рождения, наделенный разумом и талантом, пишет с искренним чувством поэму, воспевающую кровавую пору страданий крестьянства, пору, пожравшую его честного и простодушного труженика-отца»[763].

Осознание абсурда

Жителей Запада удивляла сталинская доктрина по усилению классовой борьбы (т. е. насилия) после революции, когда врагов почти не осталось, – доктрина, оправдывающая «ликвидацию» миллионов[764]. Зачем тратиться на огромное количество следователей, которые пытками заставляют людей сознаваться в воображаемых преступлениях? Многие режимы уничтожают своих врагов, но зачем убивать тех, кто верен режиму? «Гитлер преследовал евреев … коммунистов и социал-демократов, а в СССР Сталин убивал представителей собственной элиты», – отмечал Коткин. Он делал то, чего никогда не делали и не могли сделать ни Гитлер, ни любой другой диктатор.

«Мог ли Гитлер, если бы пожелал, приговорить к заключению и казни … служащих главных нацистских министерств, тысячи представителей высшего командования вермахта, а также дипломатический корпус Рейха и агентов разведки …? Мог бы он истребить сотрудников гестапо, в то время как они массово проливали кровь? … Можно ли бы заявить немецкому народу (и поверил бы в это немецкий народ), что почти все, кто пришел к власти во время нацистского мятежа, оказались иностранными агентами и саботажниками?»[765]

В заключение Коткин писал: «Даже среди идеологических диктаторских режимов [советский] коммунизм стоит особняком». Какой смысл был в том, чтобы уничтожить почти все высшее командование и офицеров флота накануне войны, и зачем тайные агенты добровольно пытали себе подобных, то есть фактически самих себя в будущем? «В сталинском терроре, – отмечал историк Адам Улам, – присутствует элемент абсурда, не подвластный никакому объяснению»[766].

Если мы попытаемся найти рациональное объяснение, то придем к выводу, что действия Сталина не имели смысла. Но если брать во внимание логику революционности, которая требует постоянного роста напряженности, шока и намеренного отказа от привычного мышления, то эти действия вполне вписываются в дореволюционную схему, дополненную неограниченной властью, которую получили революционеры.

Сожаления Живаго

Став свидетелем ужасов, принесенных революцией, Юрий Живаго начинает сожалеть о своем былом революционном энтузиазме. «Один раз в жизни он восхищался безоговорочностью этого языка и прямотою этой мысли. Неужели за это неосторожное восхищение он должен расплачиваться тем, чтобы в жизни больше уже никогда ничего не видеть, кроме этих на протяжении долгих лет не меняющихся, шалых выкриков и требований …? Неужели минутою слишком широкой отзывчивости он навеки закабалил себя?»[767]

Живаго понимает, что никакой жизненный опыт никогда не сможет уничтожить притягательность революции. В своем сочинении «Революционные мечты» (Revolutionary Dreams) Ричард Стайтс цитирует восторженное высказывание Льва Копелева[768] о «двадцатых годах» как о «“золотом веке”. … Сегодня мы знаем, что романтические революционные порывы, о которых мы столько раз вспоминали с нежной грустью, у одних выродились в истовое служение палачеству». И все равно, несмотря на все последствия, продолжает Копелев, пыл этих «революционных порывов» следует бережно лелеять. «Но и сейчас я думаю, что тогда и впрямь жила, жарко дышала молодость. И не только телячья молодость моих ровесников, а молодость века»[769].

Стайтс разделял это мировоззрение. По его мнению, сталинизм не должен затмевать утопические надежды и революционные порывы. Конечно, признавал он, «во второй половине XX столетия, самого сознательно жестокого в истории человечества, вполне естественно высмеивать утопические идеалы». «Утопии зачастую наивны, невинны и инфантильны», – добавлял он.

«Но разве в каталоге человеческого искусства и чувствительности есть добродетель, вызывающая большее восхищение, чем детская восторженность? … Что мы оплакиваем больше, чем утрату юности, романтичности, открытости переменам, жажду приключений и отсутствие утонченной бесчувственности и холодного чувства “действительности”? Эти свойства утопического воображения притягивают каждое поколение, которое их открывает. … Теплая весна людской надежды не сдается зимней ухмылке циника и реалиста: она расцветает и погибает на грустном осеннем ветру. А затем рождается снова, и так продолжается вечно»[770].

Именно эта неизменная жизнестойкость и пугает доктора Живаго. Это означает, что опыт, если о нем вообще будут вспоминать, не имеет никакого смысла. «Какое завидное ослепление! – думал доктор. … – Какое забвение своих собственных предначертаний и мероприятий, давно не оставивших в жизни камня на камне! Кем надо быть, чтобы с таким неостывающим горячешным жаром бредить из года в год на несуществующие, давно прекратившиеся темы, и ничего не знать, ничего кругом не видеть!»[771]

Один из уроков русской истории заключается в том, что никакие обстоятельства не в состоянии разрушить ореол юношеского обаяния волнующего, опасного и такого привлекательного насилия, живущего в сердце преданного революционера.

А другой – в том, что опасность революционности не ограничивается одним лишь разрушением. Она может привести к еще большим ужасам, превосходящим все мыслимые представления.

Часть III. Вечные вопросы

6. Что не может объяснить теория? Теоретизм и его недостатки

Мне мило отвлеченное:

Им жизнь я создаю…

Я все уединенное,

Неявное люблю.

Зинаида Гиппиус[772]

«Сера всякая теория и вечно зелено древо жизни», – писал Николай Бердяев в своей автобиографии, но для самого Бердяева и для русских мыслителей верно обратное: «серо древо жизни и вечно зелена теория …. То, что называют “жизнью”, часто есть лишь обыденность …. Теория же есть творческое познание, возвышающееся над обыденностью»[773].

«Мы дружились, ссорились, мирились, опять ссорились и снова мирились, враждовали между собою, неистово любили один другого, жили, влюблялись, – по теории, по книге, непосредственно и сознательно», – писал Белинский своему другу Василию Петровичу Боткину[774]. «Непосредственно», потому что для таких мыслителей отвлеченная жизнь была вполне естественной, и «сознательно», потому что они стремились следовать этой естественной склонности.

Как мы уже знаем, Белинский полагал абстракции более живыми, нежели людей и окружающую среду. Он и подобные ему мыслители считали все эмпирическое, индивидуальное и случайное простыми фантомами. В соответствии с платоновской аллегорией пещеры те, кто относился к эмпирическому как к реальному, обманывались тенями на стене.

«Все частное, все случайное, все неразумное есть призрачность … кажущееся, но не сущее, – писал Белинский. – Человек пьет, ест, одевается – это мир призраков, потому что в этом нисколько не участвует дух его. [С другой стороны], человек чувствует, мыслит, сознает себя органом, сосудом духа конечного, частностию общего и бесконечного – это мир действительности»[775].